Основные темы сайта:
Главная » Душеполезное чтение » Православие и мир » Подвижники

Михаил Васильевич Чихачев и свт. Игнатий Брянчанинов

Батюшка мой! Поставь своею милостию — уведомь, если случится что особен­ное с Михаилом Васильевичем.

Святитель Игнатий

В Жизнеописании святителя Игнатия Брянчанинова, состав­ленном людьми, близко знавшими его, рассказывается, что еще в младенческие годы его братья и сестры сознавали нравствен­ное превосходство его и невольно относились к нему с некото­рым благоговением. С годами его нравственное влияние на людей проявлялось еще сильнее, отражаясь иногда на их судьбе. Имен­но так произошло с присным другом Святителя, Михаилом Васильевичем Чихачевым.

Михаил Васильевич Чихачев тоже принадлежал к старинно­му дворянскому роду, известному с конца XVI столетия. Родо­словное древо Чихачевых, начиная с родоначальника Даниила, на протяжении веков несколько раз разветвлялось, и предки Михаила Васильевича каждый раз оказывались в младшей вет­ви. Но уже за внуком Даниила, Иваном Ивановичем Чихаче­вым, в 1621 г. записано было по Государевой ввозной грамоте поместье в Пусторжевском уезде Дубецкой волости... Младший внук Ивана Ивановича, Ларион Чихачев, в 1683 г. был владель­цем в Псковском уезде пустоши Дроздово и деревни Фаустово, которыми он владел вместе с троюродным братом Иваном Федо­ровичем Чихачевым. А 20 апреля того же года за службу в вой­не с турками он получил «с поместного его окладу 450 четвер­тей 90 четвертей в вотчину в Пусторжевском уезде в Ошенском стану сельцо Красное на речке Лещанке, во Изборском уезде в Павловской губе деревню Фаустову». Внук Лариона, Яков Алфе-рьевич Чихачев, в 1749 г. капитан, имел трех сыновей, млад­ший из которых, Василий Яковлевич (р. 1760), гвардии прапор­щик, помещик Псковской губернии, владел в Порховском уезде сельцом Токаревка и селеньями в Новоржевском уезде; у него было наследственных 110 душ, да благоприобретенных 97 душ, да за женой 85 душ. Женат он был на Екатерине Михайловне Семенской.

Михаил Васильевич, младший сын Василия Яковлевича и Екатерины Михайловны Чихачевых, родился он 8 апреля 1806 г.; у него было два брата — Дмитрий (р. 1794) и Александр (р. 1801) и две сестры — Екатерина (р. 1789) и Ольга (р. 1797), в заму­жестве Кутузова.

Все три сына Чихачевы были определены в военную службу. Младший, Михаил Васильевич, был привезен отцом в Петербург, как и Дмитрий Александрович Брянчанинов, в 1822 г. Он хорошо сдал приемный экзамен в Главное Инженерное училище и тоже был зачислен пансионером Великого Князя Николая Павловича.

Впервые встретившись в Инженерном училище, молодые люди вскоре подружились. Несходство их характеров: Дмитрий Александрович был серьезен, задумчив, сосредоточен в самом себе, а Михаил Васильевич несколько рассеян, говорун, весель­чак, привыкший дома «к баловству и болтовне», — не мешало их искренней дружбе, но с самого начала определило их отно­шения. Михаил Васильевич предался Дмитрию Александрови­чу, как сын отцу, как младший старшему. А Дмитрий Александ­рович привязался к нему, как к младшему любимому брату, который на протяжении всей его жизни оставался, может быть, самым близким ему человеком.

Этот период их жизни, время учебы в училище и несколько последующих лет, воспроизведен в «Жизнеописании святителя Игнатия» на основании «Записок» М. В. Чихачева; писал их Чихачев уже на склоне лет, «понуждаемый любовью его знаю­щих, как можно было припомнить, что было с ним от юности до времени пострижения его», излагая «повесть своего обраще­ния ко всемогущему покаянию». При этом, описывая тот или иной эпизод, он иногда добавлял: «если вспомнить». Но судя по подробностям, которые содержатся в «Записках», память его крепко удерживала события тех лет.


Читайте также:

О чем никогда не стоит говорить: советы мудрых старцев

Архимандрит Феофан Новоезерский и игумения Феофания (Готовцева)

Как надежнее попасть в ад

Оптинский старец Леонид и святитель Игнатий Брянчанинов


К сожалению, «Записки» М. В. Чихачева отдельно не публи­ковались и ныне утрачены, но в отрывках использовались раз­ными авторами. По возможности постараемся восстановить их по этим отрывкам, так как они чрезвычайно важны и для харак­теристики самого Михаила Васильевича, и для более полного описания отдельных эпизодов жизни и деятельности святителя Игнатия, свидетелем, а часто и непосредственным участником которых Михаил Васильевич был.

Вообще, по продолжительности времени, когда они были вме­сте, по характеру их взаимоотношений и взаимной доверенно­сти можно определенно сказать, что М. В. Чихачев на протяже­нии долгих, трудных лет был самым близким человеком для святителя Игнатия. Ближе даже, чем его брат, Петр Александ­рович Брянчанинов, который во все время настоятельства свя­тителя Игнатия в Сергиевой пустыни проходил военную служ­бу вдали от Петербурга, с братом встречался не часто и о его обстоятельствах знал мало. (Близко они сошлись после 1857 г., когда архимандрит Игнатий был назначен Епископом Кавказ­ским и Черноморским с кафедрой в Ставрополе, где Петр Алек­сандрович сначала был вице-губернатором, с 1 августа 1859 г. — губернатором; и затем когда он получил отставку и переехал к брату в Николо-Бабаевский монастырь.)

Нет сомнения, что Михаил Васильевич воспитывался в рели­гиозной семье и набожное настроение было привито ему с дет­ства. Тем не менее о вере он имел «весьма темное понятие» и, может быть, не решился бы на столь крутой поворот в своем жизненном пути, если бы не встретился с Дмитрием Александ­ровичем. Вот как он сам описывает влияние на него его товари­ща: «В одну субботу слышу приглашение от товарища своего идти к священнику. "Зачем?" — "Да обычай у меня исповедать­ся, а в воскресенье приобщаться Святым Христовым Тайнам. Смотри и ты не отставай". Бедная моя головушка пришла тог­да в изумление и великое смятение. Страх и ужас: что и как, не готов, не могу! "Не твое дело, а духовника", — отвечает храбро товарищ и любовию своею влечет за собою.

Раз сделано, а на другую субботу опять то же приглашение. Хотя это делалось, по-видимому, легко, но внутренний мой состав весь потрясался. Юность и здоровье, и все внешние обстоятельства, и вся обстановка, да к тому же и внутреннее сильное восстание страстей и привычек, разъяренных противо­действием им, страшно волновали душу, и могла ли бы она сво­ею немощию устоять, если б не была невидимая сила, свыше поддерживавшая ее? И при всем этом, не будь у меня такого друга, который и благоразумием своим меня вразумлял, и душу свою за меня всегда полагал, и вместе со мною всякое горе раз­делял, не уцелел бы я на этом поприще — поприще мучениче­ства добровольного и исповедничества».

Молодые люди начали ходить к инокам Валаамского подво­рья для исповеди и Святого Причащения. «Один из них, — пишет Чихачев, — отец Серафим, сказал им однажды: "Здесь вы не удовлетворите души вашей, а, если угодно, есть в Невском монастыре ученики отца Леонида1, старца опытного и получив­шего образование монашеское от учеников старца Паисия Мол­давского, они вам лучше укажут путь и со старцем своим могут познакомить"». Последовав этому совету, Дмитрий Александро­вич и Михаил Васильевич стали ходить в Невскую Лавру и познакомились там с иеромонахом Аароном и монахами Харитоном и Иоанникием.

 

По рассказу Чихачева, жизнь их в это время протекала сле­дующим образом: от семи до часу дня они проводили в учили­ще, в классах. Возвратившись к себе и скромно отобедав, отправ­лялись к вечерне в Лавру, где по окончании богослужения, заходили в кому-нибудь из учеников отца Леонида для беседы. Но из трех знакомых им иеромонахов в монастыре остался ско­ро один отец Иоанникий, а два других, по назначению началь­ства, перешли в другие монастыри. С отцом Иоанникием и лавр­ским духовником отцом Афанасием молодые люди совещались о всем, что касалось внутреннего монашеского делания, им они исповедывали свои помыслы, не скрывая ничего, учились у них «охранять себя от страстей, от помыслов, от поползновений». Занимались прилежно чтением книг «святых Отцов: Димитрия Ростовского, Иоанна Златоустого, Добротолюбия, Лествицы и других», почерпая у них образ мыслей, разум духовный и спо­собы ко спасению души.

Скоро представился случай познакомиться и со знаменитым старцем отцом Леонидом, который прибыл в Петербург по сво­им делам и остановился в Невской Лавре. После первой же бесе­ды с ним Дмитрий Александрович говорил Чихачеву: «Сердце вырвал у меня отец Леонид; теперь решено: прошусь в отстав­ку от службы и последую старцу, ему предамся всею душою и буду искать единственно спасения души в уединении».

Однако по окончании училища Дмитрий Александрович вме­сто отставки, о которой он просил, был направлен в Динабург-скую крепость. Вскоре, однако, начальство убедилось, что состо­яние здоровья не позволяет ему продолжать службу. Получив в ноябре 1827 г. «вожделенную» отставку, он отправился к отцу Леониду в Александро-Свирский монастырь. По пути он заехал в Петербург, где в это время находился Чихачев. «Вот я уже еду, — сказал он ему, — а как думаешь ты устроить свою даль­нейшую жизнь? Не раздумал ли ты еще последовать за мною?» Чихачев, которому всегда казалось, что он, хотя и желал всем сердцем во всем подражать непорочной жизни своего товарища, но «далеко, далеко отставал от него и по слабости, и по лено­сти, и по вкоренившимся с детства порокам, от которых при всех усилиях не мог отстать», чистосердечно отвечал, что, не полагаясь на свои силы, он последует за своим другом только в том случае, если этот последний обещает никогда не оставлять его без своей помощи. «Подавай же в отставку, — воскликнул, услышавши это, товарищ, — а о неоставлении с моей стороны само собою разумеется».

Однако Михаил Васильевич тоже вместо отставки был коман­дирован в Бобруйскую крепость. Здесь он вторично подал про­шение об отставке, и на этот раз оно было удовлетворено. 11 нояб­ря 1829 г. он прибыл в Площанскую пустынь Орловской епархии, куда к этому времени переместился отец Леонид со своими уче­никами.

Дмитрий Александрович с радостью встретил своего друга. К этому времени он уже преуспел в подвигах духовных и мог быть для своего товарища добрым наставником в первых шагах его ино­ческой жизни. Особенно утвердился он в правильности выбран­ного ими пути после происшедшего с ним здесь случая, описан­ного Чихачевым: «В одно утро, разбудив товарища своего Чихачева, послал его в церковь к утрени; сам же остался в келье, ибо по болезни не мог в то время даже в церковь ходить. Возвра­тившись от утрени, Чихачев застал его бодрым, веселым, и не сле­да болезни в нем не было заметно. "Что с тобой необычное сдела­лось?" — спросил Чихачев. "Милость Божия великая", — сказал он и поведал бывшее ему видение, не во сне, а в тонкой дремоте: виделся ему светлый крест во весь его рост и надпись на кресте таинственная и ему непонятная. Над крестом виделись ветви и длани Христа Спасителя, при кресте благоговейно стояли он и товарищ его Чихачев. И был от креста Голос к нему: "Знаешь ли, что значат слова, написанные на кресте?" — "Нет, Господи, не знаю", — отвечал он. "Они значат искреннее отречение от мира и всего земного, — продолжал невидимый Голос, — а знаешь ли, почему ветви и длани Христа Спасителя наклонены на сторону ту, где стоит твой товарищ?" — "И этого не знаю, Господи!" — отвечал он. Тогда Голос ясно и значительно произнес: "Это зна­чит, что он должен участвовать в твоих страданиях"».

На этом видение прекратилось, оставив в душе видевшего его глубокий мир, благодатное утешение и обильное умиление духов­ное, невыразимое словами. По замечанию Чихачева, с тех пор товарищ его получил особую духовную силу разума, удобно постигал и разрешал трудные вопросы и недоумения духовные и являл в себе многие свойства благодатные, нередко приводив­шие Чихачева к благоговейному удивлению.

Недавно прибывший в Площанскую пустынь Михаил Василь­евич не сразу заметил, что товарищ его не вполне удовлетворен руководством отца Леонида; о себе же он писал: «Нередко слу­чалось, придешь к отцу Леониду и передашь ему все свои беды, а он какими-нибудь простыми словами и благословениями до того облегчит сердечную скорбь и обновит унылый дух, что пой­дешь от него совсем обновленный, как бы переродившийся новый человек, и примешься опять с усердием и удовольстви­ем за внутренний подвиг очищения сердца от страстей». Дмит­рий же Александрович страдал от многолюдства около отца Лео­нида, от празднословия в его приемной, от неумения старца разрешать его недоумения. Он просил старца благословить его жить отдельно, а тот не сразу, но все же разрешил ему и Чиха­чеву жить отдельно, избегая многолюдных собраний.

Всего несколько месяцев прожили молодые подвижники в благодатном уединении в Площанской пустыни. В апреле 1829 г. отец Леонид вынужден был покинуть ее. Вслед за ним и Брян-чанинову с Чихачевым было предписано оставить пустынь. При­шлось друзьям самим искать себе приют. Они побывали в Бело-бережной пустыни, но не смогли там остаться. Тогда они прибыли в Оптину Пустынь, куда перешел отец Леонид. Но и здесь настоятель ее, отец Моисей, колебался принять молодых дворян, предполагая, что им невмоготу будет соблюдать мона­стырские правила. Старшая братия, однако, уговорила его, и он разрешил им остаться.

Вскоре, рассказывает Чихачев, для них настали тяжкие и многотрудные дни: противники старчества относились неблаго­склонно к ним, как ученикам отца Леонида, к тому же грубая монастырская пища, приправленная плохим постным маслом, весьма вредила и без того плохому здоровью Дмитрия Александ­ровича. Видя, что другой пищи взять негде, друзья придумали у себя в келье варить похлебку без масла и, с большими затруд­нениями выпрашивая круп, картофелю и кастрюльку и употребляя вместо ножа топор, сами готовили себе более легкую и сносную пищу. Однако условия жизни привели к тому, что оба они тяже­ло заболели. Спасло их то, что некоторые изменения обстоя­тельств в семье Дмитрия Александровича сделали возможным его возвращение под родительский кров в село Покровское, куда пригласили и больного Чихачева. По дороге в Покровское они приложились к мощам в Троице-Сергиевой Лавре и к мощам Димитрия Ростовского в Яковлевском монастыре. В Покров­ском, на первых порах, их встретили очень радушно: родители Дмитрия Александровича надеялись, что после перенесенных испытаний он откажется от своего намерения стать монахом. Чихачев вспоминал, что «его лечили, окружили всеми удобства­ми, при которых молодой человек быстро стал поправляться и сохранил навсегда к Александру Семеновичу и всей семье его живейшее чувство признательности».

Недолго, однако, могла продолжаться эта безмятежная жизнь. Мир снова начал настойчиво предъявлять свои требования, и молодые люди опять начали помышлять о том, как бы им поме­ститься на жительство в монастырь. В феврале 1830 г. в нача­ле Великого поста они отправились в Кирилло-Новоезерский монастырь Новгородской губернии, в 30 километрах от города Белозерска. Здесь из-за сырого климата Дмитрий Александро­вич снова заболел, и в июне 1830 г. родители прислали за ним экипаж и его перевезли в Вологду.

Михаил Васильевич оставался еще некоторое время в мона­стыре и познакомился с прибывшим туда двадцатилетним юно­шей из купеческого звания, Петром Дмитриевичем Мясниковым, будущим Угрешским архимандритом отцом Пименом. В позд­нейших своих «Воспоминаниях» архимандрит Пимен писал: «Из младшей братии я застал в монастыре [Новоезерском] между прочими: Комаровского Александра Федоровича, Чихачева Михаила Васильевича и Яковлева Павла Петровича... Чихачев Михаил Васильевич, из весьма древнего и известного дворянско­го рода, был лет 22-х, роста весьма высокого, видный и краси­вый юноша, говорил очень скоро и пел октавою. Волосы имел черные и в молодых летах уже чрезвычайно скудные. Он был весьма добр, обходителен, простосердечен и ко всему временно­му и мирскому совершенно беспристрастен и равнодушен. Послу­шание он имел клиросное пение, а когда ему приходилось читать сутки, то, так как он был весьма близорук и читать на обыкновенном налое не мог, по благорасположению к нему настоятеля, для него был сделан превысокий налой, соответственный его высокому росту. За свой добрый характер он был всеми весьма любим. Единственный его недостаток, впрочем, не от него зави­сящий и происходящий от природных способностей, это слабость характера и неимение собственного мнения и своего суждения...» Это свойство характера Михаила Васильевича понуждало Дмит­рия Александровича постоянно беспокоиться о своем товарище: «Батюшка мой! — писал он П. П. Яковлеву 27 апреля 1830 г. — Поставь своею милостию — уведомь, если случиться что особен­ное с Михаилом Васильевичем, его отъезд и проч.».

Через некоторое время Михаил Васильевич также оставил Новоезерский монастырь и пешком отправился в родные места в Псковскую губернию.

Между тем произошли известные события: оправившись от недуга, Дмитрий Александрович Брянчанинов, по благослове­нию Преосвященного Стефана, епископа Вологодского, поме­стился сначала в Семигородной пустыни Вологодской губернии, затем в Глушицком Дионисиевом монастыре и, наконец, 28 июня 1831 г. Преосвященный Стефан самолично постриг его в ман­тию с именем Игнатий; 5 июля он был рукоположен в иероди­акона, 20 июля — в иеромонаха, а 6 января 1832 г. был назна­чен строителем Лопотова Пельшемского монастыря.

Михаил Васильевич, отправившись на родину, прибыл в Свято-Благовещенскую Никандрову пустынь, где и остался погостить. «Чин богослужения и напевы (киевские), неслыхан­ные до сих пор Чихачевым, одаренным от природы великими музыкальными способностями и чудным голосом-басом, произ­вели на него необычайное впечатление, и он с рвением стал учиться таким напевам, ходя на клирос петь вместе с другими монахами Никандровой пустыни. [Впоследствии Чихачев вво­дил такие напевы в те обители, в которых находился; особен­но много сделано им в Троице-Сергиевой пустыни.] Родители прислали за ним престарелую тетку, и она уговорила его ехать домой. Родители уговаривали его поступить на светскую служ­бу. Тяжела была его внутренняя борьба, так как "сталкивалась сама любовь с любовию же...". "Ради Христа надел и ношу это платье, зачем же для угождения миру и родным сниму его?" Так, не зная, на что решиться, провел он около года, то живя у родителей, то в Никандровой пустыни, настоятелю которой очень хотелось постричь его и сделать иеродиаконом».

Следует отметить, что родители Михаила Васильевича также не были в восторге от решения их сына уйти в монастырь, также отговаривали его, ссорились с ним, но все-таки не проявили такой непреклонности, как родители Дмитрия Александровича. Об этом можно судить по тому, что они выделили ему его часть наслед­ства и позволили распорядиться ею по его усмотрению. Дмитрий Александрович от своих родителей не получил ничего.

Итак, примирившись с родителями, уладив семейные обстоя­тельства, навестив любимую сестру Ольгу Васильевну, прибыл Михаил Васильевич к своему другу в Лопотов монастырь. Отец Игнатий ждал его: начав обустраивать монастырь, доставшийся ему в полуразрушенном состоянии, «где не было, где голову приклонить», он отстроил для настоятельских покоев неболь­шой домик, в котором предусмотрел помещение и для Чихаче­ва. «Увидавшись с товарищем в его монастыре, — пишет Чиха­чев, — хоть и обрадовался, но не так, как предполагал, чему сперва удивился, но впоследствии очень сделалось понятно, что прежде мы только друг друга знали, а теперь у него попечение о целом общежитии было, следовательно, силы сердечной люб­ви распространялись не на одного меня, а на всех чад его».

В Лопотове Михаил Васильевич был облечен другом своим в рясофор, «радуясь и благодаря всей душой Господа за то, что Он сподобил его хотя и малого, но ангельского образа». Он сде­лался деятельным помощником Строителя по благоустройству и обновлению монастыря, и главное, составил там отличный хор.

В «Записках» Михаила Васильевича имеется рассказ, свиде­тельствующий о том, как нелегко было строителю Игнатию водворить нравственный порядок в Лопотовом монастыре: в оби­тель часто приходил тамошний поселянин Карп, любивший сове­товаться с настоятелем Игнатием о своей духовной жизни. Однажды этому простому человеку было такое видение: видел он, что братия, бывшая в Лопотовом монастыре до прибытия сюда Игнатия, купается в реке и с воплями жалуется стоящему тут же на берегу преподобному Григорию, основателю обители, на нового настоятеля Игнатия, который их притесняет: не велит ходить в церковь с заплетенной косой, запрещает на клиросе нюхать табак, не велит носить красных кушаков, не позволяет ходить в деревню, как бывало прежде, и т. п. Преподобный Гри­горий, слыша эти жалобы, обращается к Карпу и говорит: «Могу ли их послушать? Настоятель делает как надо, и, если пребу­дет в заповедях Божиих до конца, причтен будет с нами».

Этот же Карп имел другое видение: ему было открыто, что отцу Игнатию дается церковь Святой Троицы близ Петербурга, где братия, как бы возбужденная от сна, удивляется прибытию его сюда; он ясно видел даже, какой в церкви иконостас. Тогда отец Игнатий ничего еще не помышлял о Сергиевой пустыни, а думал, что ему удастся переселиться куда-нибудь в Псковскую губернию, почему и спросили Карпа, рассказавшего о своем видении, как он думает, будет ли верст четыреста от Петербур­га до той церкви, в которой он видел Игнатия. Но он отвечал, что эта церковь гораздо ближе. Все остались в недоумении, и только тогда, когда прибыли в Сергиеву пустынь и в церкви увидели иконостас, как описывал Карп, вспомнили его видение, которое, таким образом, вполне оправдалось.

Через некоторое время семейные обстоятельства, а именно свадьба сестры, вызвали Чихачева снова на родину, на этот раз ненадолго. По дороге он заехал в Новгородский Юрьев мона­стырь, где представился знаменитому архимандриту Фотию и познакомился с его духовной дочерью графиней Анной Алексе­евной Орловой-Чесменской.

Графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская (1785-1848) «представляет разительный пример благочестия и добродетели». Дочь героя Чесмы, графа Алексея Григорьевича Орлова, в семи­летнем возрасте пожалованная во фрейлины, в 23 года оставшая­ся сиротой и унаследовавшая от родителей огромное имение, стоившее до 40 миллионов рублей ассигнациями и приносившее ежегодно до миллиона рублей, она отказалась «от светских благ, от мирских наслаждений» и посвятила себя уединенной жизни. Найдя себе духовного руководителя в лице настоятеля Юрьев­ского монастыря отца Фотия, она поселилась поблизости этой обители и непрерывно ей благотворила. Благодаря ее пожерт­вованиям и дарам архимандрит Фотий обновил с необыкновен­ным великолепием старинный храм святого Георгия и другие церкви монастыря, а также имел возможность построить ряд новых строений. Более 25 лет прожила Анна Алексеевна при Юрьевском монастыре, но постоянно благотворила и другим обителям, «посвятив Богу и свое богатство, и свою душу и тело, но выполняя и свои обязанности, связанные с высоким положе­нием». Благотворить она предпочитала тайно. Также тайно при­няла постриг с именем Агния.

Графиня Анна Алексеевна уже давно хотела познакомиться с молодыми подвижниками. «Она очень обласкала Чихачева, пожертвовала несколько книг для Лопотова монастыря и 800 рублей денег и отправила его на свой счет в Вологду». С тех пор друзья пользовались особым расположением графини до самой ее кончины. Старанием отца Игнатия на пособие гра­фини в Лопотовом монастыре были построены два деревянных братских корпуса, обновлена церковь. Пополнена ризница, куплена пара лошадей. «Спорки были деньги графини», — заключает Чихачев.

Вредный климат, однако, вновь начал оказывать свое воз­действие на организм отца Игнатия. Чихачев пишет: в Лопото­вом монастыре Игнатий постоянно и сильно хворал. Болоти­стая местность, неимоверное количество насекомых. Обилие монастырских нужд, отсутствие средств для их удовлетворе­ния, невольное, по требованию жизни, перенесение центра тяже­сти с духовного подвига на суетное житейское, хотя и для Божьего дела, — тяготили душу Игнатия. «Тело его тоже край­не изнемогало». Чихачев томился всей душой, видя друга и духовного наставника своего лежащим на одре болезни. Нако­нец он решился предложить ему переместиться в один из мона­стырей Псковской епархии и отправился хлопотать об этом.

К моменту его прибытия в Петербург деньги, которые он смог взять на дорогу, были все израсходованы. Не имея, где остановить­ся, это было, по его словам, перст Божий, ведущий его и показы­вающий, куда ему надлежало идти, — к графине Орловой. Узнав о его критическом положении, графиня не только поместила его в своем доме и снабдила всем необходимым, но и взялась хлопотать об его деле. Она обратилась прежде всего к Псковскому архиерею, но тот отказал. Не нашел места в своей епархии и Митрополит Санкт-Петербургский Серафим. Чихачев хотел уже возвращаться, но графиня посоветовала ему обратиться к Московскому Митро­политу Филарету, который находился как раз в Петербурге. Высо­копреосвященный Митрополит принял Чихачева ласково, расспро­сил обо всем, сказал, что уже слышал о деятельности игумена Игнатия, и сам предложил перевести его в Николаевский Угреш­ский монастырь. И на другой день послал в Вологду к епископу Стефану указ о перемещении игумена Игнатия, который должен немедленно явиться к новому месту службы.

Однако, хотя назначение это состоялось, игумен Игнатий не попал в Угрешский монастырь, а был вызван, по Высочайшему повелению, в Петербург, возведен в сан архимандрита и назначен настоятелем в Троице-Сергиеву пустынь под Петер­бургом. 5 января 1834 г. оба друга прибыли в обитель, где один из них проведет почти 24 года, а другой останется до конца сво­их дней.

Предстояла огромная работа по возрождению пустыни. По свидетельству Чихачева, в Сергиевой пустыни настоятельский корпус топлен никогда не бывал, и потому настоятелю приго­товлено было помещение в инвалидном доме графа Зубова, в двух комнатах, куда на зиму и поместился сам он и приехавшие с ним пять человек братии, в том числе Михаил Чихачев и послушник, впоследствии преемник, Иван Васильевич, в мона­шестве Игнатий (Малышев). Первым предметом попечения настоятеля была Сергиевская церковь, требовавшая непремен­ного возобновления, кроме стен, затем корпус настоятельский. А для соединения их нужно было вновь устроить трапезу. В этих работах настоятелю и его другу очень помогала их специаль­ность инженеров. Также, говорит Чихачев, «помогало деятель­ности настоятеля его умение выбирать людей и его знание серд­ца человеческого, которым он умел привязывать людей к делу, им доверяемому. Он искал развить в человеке преданность пору­чаемому ему делу и поощрял ее одобрениями и даже наградами и повышениями. Окружая себя людьми со способностями и сила­ми, он быстро достигал своих целей и приводил намерения свои в точное исполнение».

Михаил Васильевич был первым из таких людей. Он пожерт­вовал в обитель все свое наследственное состояние 40000 рублей, которые позволили архимандриту Игнатию осуществить заду­манные им работы по введению рационального сельского хозяй­ства для обеспечения нужд монастыря. В необходимых случа­ях, которые на первых порах в Сергиевой пустыни возникали нередко, он мог, по словам Архимандрита, «и посбирать», чему весьма способствовали его связи, а также добрые каче­ства, привлекавшие к нему людей. Так, он по-прежнему поль­зовался благоволением графини А. А. Орловой-Чесменской, которая много помогала пустыни. Ее жертвы на пользу обите­ли учету не поддаются: она любила благотворить тайно. «Пере­давалось все, — говорит Чихачев, — чрез мои руки без сче­та, а я не почитал нужным считать, но предоставлял все настоятелю и Богу, воздающему всем и каждому из нас обиль­но благами».

При всем том Михаил Васильевич был очень талантлив. Он обладал редким по красоте голосом — басом-октавою, и его церковно-музыкальным познаниям обязана пустынь своим величественно-художественным исполнением духовных песнопе­ний. О том, как современники восхищались красотой и звучно­стью его голоса, рассказывает, в частности, Н. С. Лесков в сво­ей полу фантастической повести «Инженеры-бессребреники»:

«Чихачев не достиг таких высоких иерархических степеней и к ним не стремился. Ему во всю жизнь нравилось тихое, неза­метное положение, и он продолжал тушеваться как при друге своем Брянчанинове, так и после. Превосходный музыкант, певец и чтец, он занимался хором и чтецами и был известен толь­ко в этой области. Вел он себя как настоящий инок, никогда, впрочем, не утрачивая отпечатка хорошего общества и хороше­го тона, даже под схимою. Схиму носил с редким достоинством, устраняя от себя всякое покушение разглашать что-либо о каких бы то ни было его особливых дарах...

Музыкальные и вокальные способности и познания Чихаче­ва до некоторой степени характеризуются следующим за досто­верное сообщаемым случаем: одна из его родственниц, Мария Павловна Фермор, была замужем за петербургским генерал-губернатором Кавелиным1. Чихачев нередко навещал ее. Однаж­ды, когда он сидел у Кавелиной, к ней приехал с прощальным визитом известный Рубини. Кавелина, знакомя встретившихся гостей, сказала Рубини, что Чихачев — ее дядя и что он, хотя и монах, но прекрасно знает музыку и обладает превосходным голосом... Я думаю (воскликнул Рубини), вы не запретите мне спеть при вашем дяде.

  • Я буду в восторге.

  • А вы ничего против этого не имеете? — обратился, живо вставая с места, Рубини к самому Чихачеву.

  • Я очень рад слышать знаменитого Рубини.

  • В таком случае Рубини поет с двойною целью, чтобы доста­вить удовольствие хозяйке дома и своему собрату, а в то же вре­мя, чтобы сделать неудовольствие грубым людям, не понимаю­щим, что музыка есть высокое искусство.

Мария Павловна Кавелина открыла рояль и села аккомпани­ровать, а Рубини стал и пропел для Чихачева несколько луч­ших своих арий.

Чихачев слушал с глубочайшим вниманием, и, когда пение было окончено, он сказал:

  • Громкая слава ваша нимало не преувеличивает достоинств вашего голоса и уменья, Вы поете превосходно.

Так скромно и достойно выраженная похвала Чихачева чрез­вычайно понравилась Рубини...

  • Я рад, что мое пение вам нравится, но я хотел бы иметь понятие о вашем пении.

Чихачев сейчас же молча встал, сам сел за фортепиано и, сам себе аккомпанируя, пропел что-то из какого-то духовного кон­церта.

Рубини пришел в восхищение и сказал, что он в жизнь свою не встречал такой удивительной октавы и жалеет, что лучшие композиторы не знают о существовании этого голоса.

  • К чему же бы это послужило? — произнес Чихачев.

  • Для вашего голоса могли быть написаны вдохновенные партии, и ваша слава, вероятно, была бы громче моей.

Чихачев молчал и, сидя боком к клавиатуре, тихо перебирал клавиши. Рубини встал и начал прощаться с Кавелиной и с ее гостем. Подав руку Чихачеву, он еще раз сильно сжал его руку, посмотрел ему в глаза и воскликнул с восторгом:

  • Ах, какой голос! Какой голос пропадает безвестно!

  • Он не пропадает: я им пою Богу моему дон деже есмь, — проговорил Чихачев по-русски».

Основательно изучивший столповое пение, Михаил Василье­вич не только сам пел на клиросе, но и помог архимандриту Игнатию создать в Сергиевой пустыни великолепный, «лучший» церковный хор того времени, который даже привлекался в осо­бо торжественных случаях к выступлениям вместе с Придвор­ной певческой капеллой.

Но самым главным, что характеризовало душевные качества и архимандрита Игнатия, и Михаила Чихачева, было то, что, несмотря на разницу положений, они сохранили все ту же искреннюю дружбу, которая связывала их в юношеские годы. Как и прежде, архимандрит Игнатий поверял откровенно дру­гу свои сокровенные думы, печали, скорби, которых было пре­достаточно в годы служения его в Сергиевой пустыни, и всег­да встречал в нем полное и отрадное себе сочувствие. «Управление Игнатиево, — писал Чихачев, — казалось небы­валою новостию. Братия из старых, привыкшие к своим обычаям, принуждены были понуждаться на новый порядок, как делали вновь вступившие; чин церковной службы тоже вводился. Иной напев, иное стояние, поклонение по положению, клиросное при­стойное пребывание и прочее, одежда, трапеза и вся жизнь как бы вновь созидалась, потому что и мудрование, то есть образ мыслей и взгляд на вещи, был иной от обыкновенного, к тому же и письменная часть, и хозяйственная устраивалась вновь. Тогда — это схоже было на одну семью, управляемую одним отцом, который зорко наблюдал и за исполнителями, и за испол­нением. Вся ответственность лежала на отце, то есть на насто­ятеле. Неудобность места к жительству монашескому, моло­дость и представительность многих из нас, неблагоприятство многих из сильных особ, зависть и клевета недоброжелающих и в некоторых случаях притеснения самих начальствующих высоких особ, да и свои собственные немощи, недостатки и малоопытность, все это вместе разве не доставляло забот самой главе — отцу? Но делать было нечего, убежать было нельзя, надо нести и помощи просить свыше, что и на самом деле было. С Божиею помощью все было вынесено — и сносное, и кажу­щееся по-человечески несносным. Но настоятелю это стоило многих тяжких болезней и скорбей душевных, которые и от меня даже были скрыты. Самые действия его были непонятны многим, чтобы не сказать всем, тем более мне, простаку. В нем вмещалось много и одно другому не мешало, то есть и глубо­кое знание писаний святых отцов с монашеским деятельным опытом, и внешний навык и способность обращения со всяко­го рода людьми, тонкое постижение нравов человеческих со все­ми их причудными немощами. Различение благонамеренности от зловредной ухищренной гибкости и все проказничьи крюч­ки умел он проникать, иногда и воспользоваться ими для поль­зы братии и обители».

Будучи верным сподвижником архимандрита Игнатия во все время его пребывания в Сергиевой пустыни, помощником во всех его начинаниях, Михаил Васильевич так и остался в его тени. По воспоминаниям архимандрита Пимена (Угрешского): «Он священства не желал и не принимал никаких видных долж­ностей. Жизнь вел уединенную и воздержанную... и всегда и везде, где ни был, всеми был любим и уважаем за приветливость и общительность». «Жизнеописание святителя Игнатия» упоми­нает о нем теперь редко, в основном в связи с представлениями Государю, который его тоже знал по учению в Инженерном учиище. Так, летом 1834 г. Государь неожиданно приехал в Сер-гиеву пустыню. «Дома ли архимандрит? Скажи, что прежний его товарищ хочет его видеть», — сказал он встреченному мона­ху. Пришел архимандрит. «Вслед за ним, — рассказывает Чиха­чев, — вхожу и я. Государь, увидев меня, обнял и тем такое впечатление сделал, что я сам обеими руками схватился за шею его, и мы, по крайней мере, раз пять поцеловались при всем народе и при Императрице с Наследником, взошедшими в цер­ковь несколько позднее Государя. Потом, поставив нас рядом с настоятелем, много расспрашивал: "Всегда ль мы вместе? чем я занимаюсь? где третий из наших товарищей, поживший несколь­ко времени в монастыре и снова поступивший на службу?" В ответ, что тот возвратился в мир и поступил вновь в службу, Государь заметил: "Видно, ему монастырский хлеб сух показал­ся, а тебе, — обратился он к Чихачеву, значительно пополнев­шему, — пошел впрок"».

Государь, очевидно, желал поддержать свою моральную связь с управляемою архимандритом Игнатием обителью, потому что в то же посещение пожелал, чтобы архимандрит и Михаил Чиха­чев, вместе с братией Александро-Невской Лавры и Митропо­литом, являлись во дворец для славления Христа. «Что продол­жается и до сегодняшнего времени».

Но, продолжает рассказ Чихачев, «видно, многим из окру­жающих Государя лиц не понравилось искреннее обхождение его с монахами, наипаче же не нравилось оно общему врагу рода человеческого и всякого добра, который всячески старал­ся навести гнев Государя на Игнатия за что бы то ни было и, к сожалению, успел. Вскоре после того последовали от Конси­стории три указа, один за другим, такие, которые нельзя было иначе исполнить, как уничтожив существование монастыря. Первый указ был о том, чтобы послать трех иеромонахов на флот, а всех тогда и с должностными было только шесть. Ког­да же послали, пришел другой указ с выговором настоятелю, зачем посылает престарелого. Но другого, моложе и надежнее, не имелось в нашей обители. Третий указ был о том, чтобы ни архимандриту, ни из братии никому не ездить в город иначе, как выписав себе прежде позволительный билет из Консисто­рии. А у нас и хлеб, и провизия, и всякая вещь малая и боль­шая покупаются в городе; когда же дожидаться билета конси­сторского? Но в этом Митрополита совершенно уверили, что на то есть Высочайшая воля. Когда, написав бумагу о невозможности исполнения Указа, настоятель привез ее к Владыке, тот не принял. Нечего было делать, поехали оба мы в Царское Село, тогда Царская фамилия находилась там. Только мы подъ­ехали к крыльцу, встречается Наследник, нынешний Импера­тор. Обратясь к товарищу, спрашивает о причине его приезда. "Мне надо видеть Государя", — отвечает товарищ. "Хорошо, — сказал Наследник, — я доложу ему о вас, а вы подождите отве­та у Кавелина на квартире". Чрез несколько часов Кавелин приходит и узнает от нас обо всем — ему и поручено было от Государя так сделать и ему донести. По возвращении в мона­стырь архимандрит снова поехал к Митрополиту и сказал, что он уже ездил к Наследнику и говорил с ним об этом. Митро­полит говорит: "Вот очень хорошо сделали, может быть, и дру­гим можно будет сделать облегчение"; и опять не хотел при­нять бумаги. Но секретарь Суслов, услышав это объяснение, понял дело и сказал: "действительно, это с нашей стороны ошибка". Тогда только Митрополит взял дело и разрешил ездить Сергиевским по-старому».

Но все скорби и гонения были ничто в сравнении с тем, чем обносила архимандрита обыденная клевета и людское злоречье. Примером тому может служить рассказанная Чихачевым исто­рия с французским посланником при Русском дворе Барантом, в подробностях включенная в «Жизнеописание святителя Игнатия».

«Было время, — пишет Чихачев, — что и духовное началь­ство хотело сжить архимандрита и заставить его просить уволь­нения от должности, чтоб самим управлять по их желанию, но и того не удалось. Это было во время болезни митрополита Анто­ния, когда всеми епархиальными делами управлял викарный епископ Нафанаил. Архимандрит, видя и понимая все, подал прошение об увольнении, но Синод благоволил дать ему толь­ко на год отпуск в избранный им Бабаевский монастырь Костром­ской епархии».

По свидетельству Чихачева, за время отпуска Настоятеля Государь, увидев Чихачева, спрашивал о здоровье архимандри­та Игнатия и приказал передать ему, что нетерпеливо ожидает его возвращения.

«Прошло время, — пишет далее Чихачев, — и не стало уже ни Митрополита Антония, ни викария его; места их заме­ни ли другие. Митрополит Никанор сам был некогда настояте­лем Сергиевой пустыни, знал, что было тогда и что сделалось потом. При этом Владыке было полегче, хотя и бывали неко­торые недоумения и недоверчивость к настоятелю, но и то про­шло. Митрополит Григорий, тоже бывший настоятель Сергиев­ский, хорошо знал и понимал архимандрита». По свидетельству Чихачева, «архимандрита Игнатия сначала предполагали назначить Епископом в Новгород, куда он уже и готовился. Но вышло иначе. В Новгород посвятили другого, а архиман­дрита Игнатия через год после этого назначили Епископом Кавказским и Черноморским для приведения епархии в долж­ный порядок».

Л. А. Соколов, профессор Киевской Духовной академии и автор двухтомной монографии о Святителе, пишет: «Тес­ная дружба с юных лет Брянчанинова и Чихачева естествен­но вызывает вопрос, почему они расстались, когда Игнатий Брянчанинов был назначен на кафедру Епископа Кавказско­го и Черноморского, а Михаил Чихачев остался все в том же звании послушника в Троице-Сергиевой пустыни». Михаил Васильевич отвечает: «Многим знакомым нашим кажется странным, отчего мы, столь долго проживя вместе, теперь пребываем в разлуке? Дивны дела Божий и неиспытанны пути Его! Сделалось так, что товарищу дали епархию, в кото­рой монастырей нет, да и благоустроить их по тамошнему местоположению еще невозможно. Будь эта епархия с мона­стырями, как прочие, тогда не только я, но и многие, может быть, из нашего братства перешли бы к нему, чрез что мог­ло случиться, что монастырь наш не имел бы того вида, но теперь, в особенности при этом настоятеле [ученике святите­ля Игнатия — Игнатии (Малышеве)], он остается совершен­но таким, как был: все старики живут, упокоиваются любо­вию и благонамеренностию настоятеля, с ними вместе и я тоже, почему и уговорили меня принять полное постриже­ние, предварительно вступив в духовное ведомство, что мне Господь и помог учинить. Теперь, если угодно будет Госпо­ду, желание имею по усмотрению начальства посхимиться для того, чтобы конец был сообразен началу, и ожидать пере­хода из временной жизни в вечную, при покаянии и сокру­шении сердечном, дабы не быть отвергнутым от Господа на Страшном Суде, где и за каждое праздное слово потребует­ся дать ответ».

20 декабря 1860 г. Чихачев был пострижен в монашество с наречением его Мисаилом, а 21 мая 1866 г. принял схиму с воз­вращением ему имени Михаила.

О том, что побудило его принять схиму, он сам написал в записке, озаглавленной: «Изложение причин желания моего пострижения в схиму»: «1) Принимая и веруя со Святою Цер-ковию, что это есть второе крещение, желаю сподобиться отпу­щения всех грехов моих, имея уже печать смертной болезни на ноге. 2) Самый образ схимы и облечение в него отводит от мно­гих случаев развлечения и молвы. 3) Показать пример имею­щим превратное понятие, будто бы облеченный в схиму обязан жить в гробе и никакого не исполнять послушания. 4) Предла­гая причины эти на рассмотрение кому следует, полагаюсь на благоусмотрение их, ища не своей воли, а воли Божией чрез них... Приблизилось законное время моего окончательного пострижения. 1866 года 8 апреля мне совершилось от роду 60 лет. По форме гражданского закона, это — узаконенный срок для желающих пострижения в схиму. По представлению настоятеля отца Архимандрита Игнатия (Малышева) и по бла­гословению Митрополита Исидора меня постригли в день отда­ния праздника Святой Пятидесятницы 21 мая — день прежне­го моего Ангела, Муромского святого князя Михаила, которого и имя мне снова возвращено. Слава Тому, Кому подобает вся­кая честь и поклонение, Единому Премудрому Богу, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь. Почти 38 лет ждал этого дня и, милостию Божиею, дождался. Теперь буду и должен ожидать переселения из здешней жизни, и кто весть, — как оно последует. Оттуда уже не напишешь и не скажешь ничего, потому прошу всех: помяните в своих молит­вах бедного странника земного — Михаила схимника, да и, вас помянув, Господь исполнит всякого блаженства здесь и там, где нет болезни, ни печали, но жизнь бесконечная во веки веков. Аминь».

С отъездом епископа Игнатия в Ставрополь между ним и Чихачевым установилась довольно частая переписка, к сожале­нию, до нас не дошедшая. Выдержки из писем святителя Игна­тия к Чихачеву были напечатаны в последнем томе его Собра­ния сочинений и приводятся ниже. Из них известно, что отец Михаил начал болеть, и болезнь его из года в год усиливалась: «Теперь пришло время похворать и тебе. Радуюсь, что ты пере­носишь болезнь должным образом... Болезнь твоя есть Богом данная епитимия. Милосердый Господь да дарует тебе перено­сить епитимию с благодарением Богу».

По-видимому, в первое время Чихачев довольно сильно ощу­щал отсутствие товарища: «Ты живешь при моем ближайшем ученике, — ободрял его епископ Игнатий в письме от 15 янва­ря 1860 г., — и в монастыре, который почти основан мною: сле­довательно, ты не удалялся от меня и не расходился со мною. Не сунулся же по увлечению глупой фантазии куда-нибудь, а пребыл в своем месте и по отношению ко мне проходил послу­шание корреспондента». Он желал навестить друга в Ставропо­ле, но болезнь ему не позволила: «Я и сам находил твою поезд­ку сюда излишнею, — отвечал ему епископ Игнатий 27 июня 1860 г. — Мы не мирские люди! Разговору у меня с тобою хва­тило бы только на пять минут. Гораздо лучше внимать себе, не оставляя места, данного Богом для спасения».

5 августа 1861 г. состоялось увольнение епископа Игнатия на покой, и 14 октября он прибыл в Николо-Бабаевский монастырь. «Никогда в жизни моей я не был так доволен моим положени­ем, как доволен им теперь», — писал он 18 октября 1861 г. А Михаил Чихачев продолжает в своих «Записках»: «Вот и еще протекло пять лет, как эта рукопись написана. В продолжение этого времени Епископ Игнатий оставил по болезненности сво­ей Кавказскую епархию и переселился в Николаевский Бабаев­ский монастырь Костромской епархии с управлением монастыря, где и ныне находится. На другой год после моего пострижения поехал я посетить болящего Епископа. <...> Пробыл с месяц у него в монастыре, возвратился обратно, ощутив, что мне пере­селиться в тамошнюю обитель невозможно. Болезнь ноги с 1859 г., не допускающая переносить сквозного ветра, устройство церкви и служба продолжительная, пустынная, мне сделались невыносимы. Перейти туда — значило бы прибавить собою ни к чему не способного инвалида, нуждающегося в содержании, прокормлении и прислуге. Итак, по общему совещанию и согла­сию, живем каждый на своем месте, довольствуясь взаимным расположением душ и перепискою».

Михаил Васильевич Чихачев почти на шесть лет пережил своего друга. Старожилы запомнили его как замечательного старца, кроткого и положительного аскета и бессребреника. Единственным украшением его бедной кельи была фисгармо­ния, на которой он поверял церковные мелодии, да и от этого утешения он отказался на склоне лет. Достававшиеся ему церковные доходы он не носил в свою келью, а тут же или еще раньше раздавал бедным. А когда нужно было ехать во дво­рец, надевал чужую рясу.

Он скончался в Сергиевой пустыни и был похоронен у часов­ни рядом с основателем этой обители, архимандритом Варлаа-мом Высоцким. На стене часовни, над могилой Михаила Василь­евича, было написано: «Добродушный и нестяжательный. Схимник Михаил Чихачев. Скончался 16 января 1873 года, 66 лет от роду».

Историограф Сергиевой пустыни П. П. Яковлев причислял М. В. Чихачева к замечательнейшим личностям, жившим в пустыни в его время: «схимонах Михаил Васильевич Чихачев, из дворян Псковской губернии, товарищ Преосвященного Игна­тия Брянчанинова, пожертвовавший в Обитель все наследствен­ное от родителей имущество, простиравшееся до 50 ООО рублей, проживший здесь 39 лет, прежде всех являвшийся к церковной службе и до окончания не уходивший из нея; при отличных музыкальных его познаниях и превосходном октавистом голо­се, усердный певец и распорядитель церковного пения, не оску­девший в своем усердии и тогда, когда тяжкая рана на ноге не давала ему покоя; он скончался в 1873 году января 16-го».

Вместе с разорением монастыря в 30-е годы XX столетия были уничтожены и все следы могил. В настоящее время честные останки М. В. Чихачева обретены его почитателем, нынешним настоятелем и восстановителем Сергиевой пустыни отцом игу­меном Николаем (Парамоновым), и помещены в храме Препо­добного Сергия Радонежского для поклонения.

Источник: Полное собрание писем святителя Игнатия Брянчанинова. Том 2. Изд. Паломник, М. 2011, С. 476-496.


Читайте также:

О чем никогда не стоит говорить: советы мудрых старцев

Архимандрит Феофан Новоезерский и игумения Феофания (Готовцева)

Как надежнее попасть в ад

Оптинский старец Леонид и святитель Игнатий Брянчанинов



Источник: https://club-vozrojdenie.ru/load/polnoe_sobranie_pisem_svjatitel_ignatij_brjanchaninov_tom_2/4-1-0-431
Категория: Подвижники | Добавил: Vladimir (30 Окт 2019)
Просмотров: 66 | Теги: Михаил Васильевич Чихачев, свт. Игнатий Брянчанинов | Рейтинг: 5.0/1
Поделиться:
Всего комментариев: 0
avatar
Категории раздела
Апологетика [7]
Аскетика [21]
Богословие [48]
Вера и жизнь [44]
Вера и наука [5]
Ветхий Завет [1]
Текст. Толкование
Дела милосердия [4]
Духовная жизнь [68]
Дорога к храму [19]
Закон Божий [11]
История Церкви (христианства) [7]
Катехизис [2]
Литургика [8]
Новый Завет [6]
Текст. Толкование
Подвижники [39]
Православие и медицина [3]
Размышления [110]
О грехах и добродетелях. Месяцеслов с размышлениями православного священника на каждый день года
РАССКАЗЫ СТРАННИКА [16]
ОТКРОВЕННЫЕ РАССКАЗЫ СТРАННИКА ДУХОВНОМУ СВОЕМУ ОТЦУ.
Святая гора Афон [48]
Святые места [18]
Сектоведение [1]
Слово пастырей [88]
Слово и послание пастырей
Храм святой мученицы Татианы [3]
История, события, новости, связанные со храмом
Другое [61]
В соц. сетях
Почта
Логин:
Пароль:

(что это)
Мини-чат
Поделиться в соц. сетях:




Сайт работает благодаря вашим пожертвованиям.

Форма для пожертвования:
Рассылки Subscribe.Ru
Лента "Душеполезное чтение"

Наши друзья

Общество друзей милосердия InetLog.ru
Besucherzahler femmes russes a marier
счетчик посещений
Яндекс.Метрика
40e78245a810e8be