Основные темы сайта:
Главная » Душеполезное чтение » Православная народная газета » И свет во тьме светит

ЕВРОПЕЙСКАЯ ФИЛОСОФИЯ И ЕЕ ВКЛАД В ПОЗНАНИЕ ИСТИНЫ
«Философия» переводится как «любовь к мудрости». А что такое мудрость? Это не острый ум и не багаж знаний, а умение правильно жить. Толстой говорил, что философия есть знание, дающее наилучшие возможные ответы на вопросы о значении человеческой жизни и смерти. Но человеческая жизнь проходит на фоне жизни того, что мы называем «внешним миром», поэтому мудрость есть искусство вписаться в него, а для этого нужно знать самое существенное и об этом мире, и о самом себе. Поэтому на вопрос, что такое философия, можно дать такой ответ: Философия есть знание того, как устроен мир и что такое человек. Получив это знание, можно выработать рецепты наилучшего поведения человека в мире, но это уже не собственно философия, а ее практическое приложение.
Но, позвольте, ответ на вопросы как устроен мир и что такое человек дает и религия. Чем же отличается от нее философия? Только одним: способом получения этого ответа. В религии об устройстве мира сообщает человечеству сам создавший мир Бог, так что здесь главным источником знания является ОТКРОВЕНИЕ. Философ же не имеет права пользоваться этой подсказкой, он должен докопаться до истины самостоятельно, употребляя логику, умение обобщать наблюдения и интуицию. Понятие Бога может возникать и в философии, но здесь это – мыслительная конструкция, в то время как в религии – онтологическая исходная данность.
Философия родилась в тени оливковых рощ под голубым небом Южной Италии в греческой колонии, центром которой был торговый порт Элея. Почему именно там? По двум причинам. Во-первых, из-за особой склонности эллинов к отвлеченным рассуждениям, которую они с какого-то момента стали применять к осмыслению мироустройства, а во-вторых, из-за того, что их примитивная языческая религия, в которой боги были просто олицетворением людских пороков, не могла удовлетворить пытливого ума, пытавшегося постичь тайны бытия. Не имея требуемого Откровения, древние греки попытались проникнуть в суть вещей своим собственным разумением.
Основателем Элейской школы, а следовательно и всей европейской философии, был полулегендарный Парменид (–515 –453). Эта наука началась с гения, равных которому во всей последующей истории философии было очень немного. Он выдвинул четыре фундаментальные идеи, к которым так или иначе возвращались все великие философы, жившие после него.
1. Надо различать понятия «существовать» и «быть». Существует то и только то, что может быть познано нашим умозрением – особой интеллектуальной интуицией, не прибегающей к зрительным образам. Есть то и только то, что открывается нашему чувственному восприятию.
2. Обрести бытие (стать) может только то, что до этого уже существует. Существование есть необходимое условие бытия, его потенция, однако оно может обходиться и без бытия, находясь в фазе «чистого существования». Примером такого безбытийного существования служит внутренний мир другого человека, о котором я могу только догадываться по его косвенным проявлениям. Другой, современный, пример – «черные дыры» астрофизиков.
3. В фазе существования внешний мир есть «Единое» – целостность, не имеющая частей, одиночный объект. Разворачиваясь в бытие, он дробится на безчисленное количество отдельных объектов (частей) и образует «Многое». Если окинуть его взором сразу все вместе, это будет «Другое» Единого.
4. По содержанию «Единое» и его «Другое» эквивалентны и различаются только по модусу. Два модуса мира совершенно не похожи друг на друга и, более того, противоположны, так что космологию Парменида можно назвать инверсным дуализмом. Это было совершенно новое представление о мире, оказавшееся чрезвычайно плодотворным. Но следует обратить внимание и на другой момент философии элеатов: тезис «существует только то, что может быть познано» постулирует равнообъемность человека и вселенной, субъекта познания и его объекта, микрокосма и макрокосма. К сожалению, от подлинных сочинений элеатов дошли лишь обрывки, и мы знаем об их взглядах только по пересказам Платона, а он любил истолковывать цитируемых авторов по-своему, так что осталось неизвестным, выражает ли этот тезис принципиальную познаваемость всего сущего, или же его надо понимать так, что мы, думая о вещах, вызываем их тем самым к жизни, т.е. обладает ли наше сознание лишь неограниченной познавательной силой или, вдобавок к этому, и силой творящей.
Гениальные идеи Парменида не получили развития в античном мире и стали одновременно и рассветом, и закатом эллинской философии. Ее окончательно прикончил Платон – остроумный и многословный беллетрист, который лишь по недоразумению может быть назван философом. Преклоняясь перед Парменидом и совершив специальную поездку в Элею, чтобы походить по земле, еще сохранившей следы сандалий этого великого мыслителя, Платон не понял самого главного в его космологии: инверсности ее дуализма и заменил его собственным удваивающим дуализмом: сущее разделяется у него на два слоя, и нижний, материальный слой просто повторяет все то, что находится в верхнем, идеальном слое, притом в несколько ухудшенном виде. Эта сказочка о «платоновских небесах», где все примерно так же, как на земле, только лучше, и куда мы все когда-нибудь попадем, почему-то весьма понравилась грекам, двигавшимся уже к своему упадку, но совершенно не может удовлетворить ум истинного философа, ибо в ней нет подлинной метафизики. Зато идея инверсных модусов оказалась очень ценной для христианских богословов, искавших метафизического оправдания Евангельского Откровения о троичности Бога: ожившее Единое отождествилось с Отцом, а рождаемое Единым Другое – с Сыном, причем первый сохранил свойство абсолютной простоты (отсутствие частей), а второй – множественности, из-за которой был назван Словом. С этого момента (IV век) прозрение Парменида вошло в качестве одного из важнейших элементов в картину мира, рисуемую христианской религией, и философия на восемь веков стала «служанкой богословия».
Все изменилось в XIII веке. Почетный статус служанки православного богословия, т.е. Христовой Истины, европейская философия променяла на довольно унизительную роль служанки мощной и богатой структуры, довольно далеко уже отошедшей от Истины – возглавляемой Римским папой католической Церкви. От служения к обслуживанию ее повернул Фома Аквинский (1225–1274), ставший благодаря этому знаменитым и вскоре после смерти причисленный католиками к лику святых. Это был первый образец конфессиональной философии – прецедент, который через пятьсот лет повторился. Фома подвел метафизический фундамент под все те изменения Символа Веры и догматики, которые укрепляли господство папизма не только над душами, но и над телами и кошельками паствы. Понятно, что заказная философия не достойна именоваться этим возвышенным словом.
И все же, уже на самом излете, побежденная протестантизмом и обреченная на уход с исторической сцены католическая цивилизация неожиданно породила настоящего философа масштаба Парменида. Это был ирландский епископ Джордж Беркли (1685–1753). Говорят, что все гениальное просто, а Беркли осенила сверхгениальная мысль, и она оказалась сверхпростой. Он понял то, что мог бы понять любой школьник: говорить о существовании внешних по отношению к нашему сознанию вещей, живущих какой-то собственной жизнью, мы не имеем никакого права, ибо непосредственно соприкасаемся только с образами этих вещей, возникающими в нашем сознании. Достоверной реальностью являются для нас только наши ощущения, впечатления, размышления, воспоминания и другие элементы нашего внутреннего мира, выскочить за пределы которого мы не можем. Утверждать, что «внешние объекты» существуют сами по себе, или, лучше сказать, сами в себе, независимо от нашего их восприятия, некорректно, ибо чтобы убедиться в этом, нам надо стать этими объектами, а это принципиально невозможно. Когда я говорю, что меловые скалы Дувра прекрасно существуют без меня, я лукавлю: произнося эту фразу, я воображаю их перед собой, а значит смотрю на них, и они стоят вовсе не без меня, а со мной, притаившимся где-то около них. И поскольку непосредственной реальностью являются для нас лишь образы вещей или представления о них, Беркли призывает не удваивать эту реальность и не делать недоказуемых высказываний о вещах, «существующих самих по себе».
Таким образом, то, что было недоговорено Парменидом (а может быть, затерялось), договорил Беркли в своем четком тезисе: «МЫ ДАЕМ ЖИЗНЬ ВЕЩАМ». Белые скалы Дувра существуют потому, что на них кто-то смотрит. А ночью или в бурю, когда их не видит никто – что же, они исчезают? Но ведь пока их никто не видел, они немного изменились – стали более влажными или более сухими, что-то с них осыпалось. Кто же давал им жизнь, если людей около них не было? Беркли дает потрясающий и убедительный ответ: если их не видели люди, это вовсе не означает, что их никто не видел. Их эволюция показывает, что кто-то давал им жизнь своим наблюдением за ними, а поскольку то же можно сказать и о всех вещах, значит этот наблюдатель был всевидящим и вездесущим. О существовании такого наблюдателя все, кто просвещены светом Христовой Истины знают давно и называют Его Богом. Когда мы, люди, по каким-то причинам перестаем давать жизнь вещам, ее дает им взирающий на них Бог, почему Его именуют Жизнедавцем и Вседержителем. Но тогда возникает вопрос, зачем же людям давать жизнь вещам, если ее постоянно поддерживает в них Бог? Такого вопроса Беркли не ставит, и в этом пункте мы должны признать недоработку его красивейшей системы.
Следующий после Беркли философ мирового уровня явился уже в другом поколении. Это был немец Иммануил Кант (1724–1804). Угасающая католическая мысль, достигшая в предсмертной вспышке своей наивысшей точки, словно передавала эстафету только начавшей входить в силу протестантской мысли. Но палочка не была принята – победители не хотели иметь ничего общего с побежденными, тем более что их представлял не кто-нибудь, а католический епископ. Прибирающая к рукам весь мир новая цивилизация начинала все с нуля, не признавая никаких авторитетов, если они принадлежали не к ней. Кант практически не ссылается нигде на Беркли, хотя всю свою систему построил на главной его мысли «мы даем жизнь вещам».
Кантианство – второй образец (после учения Фомы Аквинского) конфессиональной философии, и Павел Флоренский очень верно называет Канта «философом протестантизма». Но это вовсе не значит, что он плохой или «ненастоящий» философ. Он обладал могучим интеллектом в сочетании со способностью тонкого различения понятий, доходящей до художественной чуткости. Кроме того, он отличался просто-таки невероятной работоспособностью и целеустремленностью. Его система, которую он начал создавать в 1780-е годы, навсегда останется одним из украшений мировой культуры.
В отличие от Беркли, Кант допустил возможность говорить о существующих вне нас вещах, или «вещах в себе». Но говорить о них что-то, кроме того, что они существуют, мы не можем, ибо нам о них ничего не известно и никогда не будет известно. Мы знаем только то, что от них на вход нашего сознания поступают какие-то сигналы, включающие спусковой механизм сознания, и дальше оно уже совершенно самостоятельно и независимо от характера входных сигналов создает само в себе образ внешнего мира, перерабатывая тем самым «вещи в себе» в «вещи для нас». Дальше Кант начинает скрупулезно исследовать те законы (названные им «априорными»), по которым действует наше сознание, конструируя образ внешнего мира, но это уже не так интересно – в этой части его учения много домыслов и ошибок.
После того как названы два конфессиональных философа: Фома Аквинский – философ католицизма и Кант – философ протестантизма, естественно назвать имя философа третьей христианской конфессии – Православия. По масштабу на эту роль может претендовать только один человек – Владимир Соловьев. И он действительно главный и крупнейший православный философ. Но назвать его метафизику конфессиональной нельзя по одной очень простой причине: Православие не является «конфессией», это полнота Истины. Мы верим «Во Единую, Святую, Соборную и Апостольскую Церковь», а «единая» по-славянски означает «единственная», «соборная» – «вселенская» и, наконец, «апостольская» – «православная». Есть только одна Церковь, сохраняющая сокровище Христовой правды, и эта Церковь – Православная, а каноническое пространство ее проповеди – вся вселенная. Какая же это «конфессия»? Философия Соловьева не может быть названа «конфессиональной», ибо в этом термине слышится обслуживание, а Соловьев своими «Чтениями о Богочеловечестве» вернул философию на путь служения – служения единственной Истине. Поэтому он не изобретал никаких велосипедов, как Фома и Кант, а просто выполнил ту программу, которую поставил перед собой еще в молодости: «формулировать вечные истины Евангелия на языке своего поколения». Надо отметить, что Соловьев не считал исторической трагедией уклонение западных христиан от апостольской веры, а видел в нем Божие попущение, которое обернется пользой. Вот что он говорит на этот счет:
«Для того, чтобы частные начала и силы свободно воссоединились с безусловным началом, они должны прежде отделиться от него, должны стоять на своем, стремиться к исключительному господству и безусловному значению, ибо только реальный опыт, изведанное противоречие, испытанная коренная несостоятельность этого самоутверждения может привести к вольному отречению от него и к сознательному и свободному требованию воссоединения с безусловным началом. Отсюда виден великий смысл отрицательного западного развития, великое назначение западной цивилизации. Она представляет полное и последовательное отпадение человеческих природных сил от божественного начала, исключительное самоутверждение их, стремление на самих себе основать знание вселенской культуры. Через несостоятельность и роковой неуспех этого стремления является самоотрицание, самоотрицание же приводит к свободному воссоединению с божественным началом».
Это замечательное рассуждение есть не что иное, как предсказание будущего человечества: набив себе синяки и шишки в своем самоуверенном блуждании вдали от Христа, оно вернется к Нему, как вернулся Блудный Сын.
В двадцатом веке наше знание о мироустройстве обогатилось научной дисциплиной, которой при Соловьеве не было – квантовой физикой. Она с абсолютной достоверностью, со стопроцентной теоретической и экспериментальной доказательной базой подтвердила тезис Беркли в трактовке Канта «мы даем жизнь вещам». Даем не из ничего, а зацепившись за нечто, которое у Канта именуется «вещами в себе», а в квантовой физике – «пси-функциями». Кант об этой зацепке говорить категорически отказывается, квантовая же физика охотно рассказывает нам об ее свойствах. В отличие от предметного мира, в который она развертывается при соприкосновении с нею наблюдателя, пси-функция едина и единственна, в ней нет никаких частей и в то же время она заключает в себе все. Значит, это «все», как угадал еще две с половиной тысячи лет назад Парменид, выражает себя в двух модусах. Парменид не сказал (а может быть, это не дошло), при каких условиях модус единства развертывается в модус множественности; квантовая физика говорит: условием развертки, т.е. появления предметов, служит то, чтобы кто-то «взглянул» на пси-функцию. Кто же? Тут ответ очевиден, ибо подсказан Беркли: либо человек, либо Бог. И конечно же, способность человека «давать жизнь вещам» есть прямое и самое существенное следствие его богоподобия. У Бога эта способность «врожденная», у человека – «благоприобретенная», она есть подарок Господа. Одаряя человека своей способностью «давать жизнь вещам», Бог по непостижимой своей милости и даже по какому-то странному самоумалению все больше и больше доверяет человеку выполнять вместо Него эту функцию «порождения предметного мира», будто готовя себе помощника.
Вот так, порыскав на длинном поводке и надеясь только на природные человеческие способности, философия возвращается к своему Хозяину. А Хозяин этот – Христос, через Которого все начало быть, что начало быть. Вовсе не напрасными, а специально попущенными были эти самостоятельные блуждания – только так человек мог убедиться в истинности слов Сына Божия «Без Меня не можете делать ничего» (Ин. 15, 5). Побродив по «стране далече», настоящие философы, которых каждая из великих цивилизаций взрастила по одному: античная – Парменида, католическая – Беркли, протестантская – Канта и православная – Соловьева, вернулись не с пустыми руками, а с полученными независимым способом подтверждениями того, что сказано в Писании. Но если собрать все их результаты вместе, получится не простое повторение Слова Божия, а его раскрытие, дающее ему новое, более акцентированное звучание. В частности, благодаря философии сильнее, чем прежде, начинает звучать библейский тезис о богоподобии человека (Быт. 1, 26).
Когда к тому, что об этом говорит Откровение, добавляются существенные достижения мировой философской мысли и неопровержимые данные квантовой теории, начинает вырисовываться такое грандиозное по своему масштабу наше богоподобие, о котором по скупой фразе из Библии «создадим человека по образу нашему и подобию нашему» (Быт. 1, 26) невозможно было бы догадаться. Оказывается, любовь к нам нашего Творца и Его щедрость так велики, что Он поделился с нами той самой главной своей способностью, из-за которой Его и именуют Творцом: способностью к творчеству самого высокого, божественного качества – к сотворению из ничего, к материализации духа! Это невероятно, но это факт, который стал несомненным лишь в самое последнее время благодаря открытиям человеческого гения как в области физики, так и в области метафизики.
Парменид понял, что «существует только то, что можно познать», а познаем мы «умозрением» – особенной таинственной силой нашего сознания, вовсе не совпадающей с логикой. Скорее всего, он имел в виду, что усилием своего сознания мы способны дать возникшему в нем образу объективное существование, перевести его из категории психологической в категорию онтологическую, хотя пока еще не материальную. Это еще «чистое существование», а не бытие, но уже внешнее по отношению к нам. Кант уточняет определение: это – вещь в себе. Осмысливая ее, мы превращаем «вещь в себе» в «вещь для нас», т.е., как объяснил Беркли, «даем жизнь вещам», а если вернуться к терминологии Парменида, переводим существование в бытие.
Квантовая физика дает строго математическое описание этого процесса, который не может быть осуществлен без «наблюдателя». Обычно это сотворение предметного мира из «Единого» – универсальной пси-функции – осуществляется универсальным же наблюдателем – Богом, но на существенных отрезках земной истории Он поручает нам делать это параллельно с Ним, одаряя нас соответствующей способностью. И на этих отрезках человек действительно становится создателем бытия «из ничего», ибо и саму потенцию бытия, т.е. чистое существование, он тоже порождает самостоятельно, а именно – силой своего умозрения. Поэтому в конечном счете все создается человеческим сознанием, т.е. духом. А теперь вспомним, что говорит Христос: «Дух животворит, плоть не пользует нимало (т.е. безполезна в деле творения)» (Ин. 6, 63.) Сразу даже не скажешь, что чем подтверждается – наука религией или религия наукой. Зато практический опыт подтверждает и то, и другое.
Вас не удивляло, с какой быстротой в последнее время создаются новые породы собак? Это совершенно невозможно объяснить только селекцией. Если просто топить неугодных щенков и оставлять жизнь угодным, доберман-пинчера из совершенно не похожих на него псов удалось бы получить лет через пятьсот, а его создали за 20 лет! Кто-то скажет: здесь сам Господь, видя энтузиазм кинологов и их желание вырастить новую породу, помогает им осуществить это желание. Конечно, это вполне логичное объяснение: Бог ведь что угодно способен сотворить «из ничего». Но не проще ли Ему, не вникая в далекие замыслы человека, элементарно поделиться с ним этой своей способностью – распоряжайся, дескать, ею, как сам захочешь. И человек, пользуясь этим даром, сначала создает образ идеального пса в своем сознании, затем усилием воли сообщает ему «чистое существование» уже вне себя, а потом, другим усилием воли, превращает это существование в бытие, – и доберман-пинчер бежит по земле. Конечно, оба ключевых волевых акта совершаются безсознательно и неощутимо (в умении совершать эти акты и состоит, собственно говоря, наше богоподобие), и единственной психологической предпосылкой того, чтобы они сработали, является твердая вера в то, что они сработают, т.е. в то, что идея важнее материи, ибо может ее порождать. Если не будет явной веры, откуда возьмется тайная воля? Вот в чем надо видеть смысл на первый взгляд странного, а на самом деле математически точного «определения веры», данного апостолом Павлом: «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр. 11, 1). Понятие веры раскрывается здесь в динамике, и в результате из второй части определения следует первая.
Так какой же ответ дает нам мировая философия на вопрос «как нам жить и умирать в этом мире?» Итоговый ответ прост: читайте Евангелие, там Господь все разъясняет.
Виктор Николаевич ТРОСТНИКОВ,
профессор РПУ Иоанна Богослова.
Категория: И свет во тьме светит | Добавил: Mixail_Borisov (03 Сен 2009)
Просмотров: 1923 | Рейтинг: 5.0/1
Поделиться:
Всего комментариев: 0
avatar
Категории раздела
Вначале было слово [3]
Мир мой даю вам [31]
материалы для тех кто уже воцерковлен
Православный хронограф [1]
События, факты комментарии, православные вести, новости епархиальной жизни
И свет во тьме светит [46]
Все миссионерские материалы.
Проповедь на паперти [19]
Литература, искусство, культура и православие
От избытка сердца [16]
Записки паломников, творчество наших читателей
Возвращение образа [10]
Православная педагогика, образование, основы православной культуры
Дивен Бог во святых своих [1]
Жития святых прошлых веков и современных
Подснежник [2]
Страница для православных детей
Дорогу осилит идущий [3]
Страница для юношества
Богословие в красках [0]
Иконопись, архитектура
В соц. сетях
Почта
Логин:
Пароль:

(что это)
Мини-чат
Поделиться в соц. сетях:




Сайт работает благодаря вашим пожертвованиям.

Форма для пожертвования:
Рассылки Subscribe.Ru
Лента "Душеполезное чтение"

Наши друзья

Общество друзей милосердия InetLog.ru
Besucherzahler femmes russes a marier
счетчик посещений
Яндекс.Метрика