Основные темы сайта:
Главная » Душеполезное чтение » Православие и мир » Размышления

Заблудший
ЗАБЛУДШИЙ Под осенним холодным дождем горы как бы озябли и, скучившись, окружили человеческое жилье, состоявшее из невзрачных избушек, сложенных из почерневших от времени бревен. В избушках гнездилась и билась в нищете и болезнях человеческая жизнь. Время было серое, тоскливое и окаянное. Мужиков в деревне почти всех повыбило на войне, а которые были, то по своему калеЦтву ни на что не годились: ни в работу, ни на семя. Они пришли из госпиталей в совершенно разваленном состоянии: кто без ног, кто без рук, - и лежали в полутемных избах, лохматые, заросшие бородами, и от утра до вечера заливались самогоном, который хозяйки гнали из картофеля, да смолили махорочным самосадом, завертывая цигарки из районной газеты "Ленинский путь". По утрам мой отец, однорукий председатель колхоза, едва вытаскивая из глины сапоги, обходил все избы и, стуча в запотевшие окна, выгонял женщин на работу. Мне в то время было лет десять, и я уже целую неделю лежал в лихорадке дома. Время от времени ко мне подходила бабушка и подносила к пересохшим губам брусничное питье. Поскольку в нашей Шамбале никакой медицины не было, не было ее и на десятки километров в окружности, для моего излечения бабушкой был приглашен старый якутский шаман. Маленький старичок с табачного цвета сморщенным безволосым лицом, одетый в пестрые цветные лохмотья, притащился с большим бубном под вечер. Он приветствовал нас, говоря, что с ним пришло "Дэмчок" - доброе счастье и охранительное божество. И что только он начнет камлание, так сразу дом покинут сорок четыре злых восточных "тенгри", и на их место он приведет пятьдесят пять западных добрых "тенгри". Первым делом он велел запереть в подполье собаку и развести во дворе большой костер. Войдя в избу, он дунул на все четыре стороны, приказал бабке повернуть лицом к стене икону, а затем осмотрел меня, ощупал шею, живот и ляжки. Из-под лохмотьев он вынул три коровьих рога: белый, черный и пестрый. Из каждого рога он доставал густую пахучую мазь и корявыми пальцами втирал мне в кожу. Затем из плоской старинной зеленого стекла фляжки налил мне густой коричневатой жидкости и велел выпить. Все загорелось у меня внутри, сразу оставила слабость, и необъяснимое буйное веселье охватило все мое существо. На войлоке меня вынесли во двор и положили на землю у костра. Шаман в медном котелке заварил на огне какие-то травы, грибы и коренья, остудил и разом выпил. После чего сел на землю лицом к костру, возложил на себя полосатый плат со священным знаком "тамга" и тонким старческим фальцетом запел песню белого оленя, который гуляет в Шамбале - стране всеобщего благоденствия. Темп пения все ускорялся, звук усиливался, переходя в визг, и откуда-то из подполья ему вторила, подвывая, запертая собака. Внезапно шаман встал, выпрямился и дробно застучал в бубен. Стуча и подпрыгивая, он стал медленно ходить вокруг костра, носком сапога очерчивая круг, в котором оказался и я. Наконец, он завыл полярным волком и, стуча в бубен, пустился в пляс вокруг костра. Без устали он пел, кричал, кружился и подпрыгивал. И это шаманское камлание продолжалось не менее получаса. Затем бабушка принесла ему живого красного петуха, и шаман, ловко оторвав ему голову, окропил меня горячей кровью. Напившись крепкого до черноты чая из самовара, шаман ушел, унося под мышкой большую бутыль самогона и таща за веревку двухлетнего барана. А утром я встал здоровым. Несколько лет кряду в нашей местности были неурожайные годы, и малые дети не могли встать на ноги, изуродованные рахитом. Я тоже был плох. Часто, кроме картофельных очисток, дома было нечего есть, и поэтому я хорошо не вырос и был недомерком. С питанием было очень плохо, но зато образование по нашим местам считалось очень приличным. Школа находилась в приспособленном бревенчатом сарае и называлась семилеткой. Учитель на всех был один - какой-то ссыльный старый бухгалтер. Все мы сидели вместе от первого до седьмого класса, и учитель все время обходил нас, склоняясь то к одному, то к другому. Детей было мало. В некоторых классах по двое-трое, а были классы, где сидел один человек. Вот так я и жил в государстве по имени СССР на бескрайних просторах Сибири, пока не подошло время идти на действительную службу в армию. После войны в армию брали почти всех подряд. Не брали только тогда, если совсем слепой, или сумасшедший, или без ног. Был я коренастый, но ростом мал, и поэтому отцы-командиры порешили: быть мне шофером. И стал я шофером. Занятие это очень для меня было самоутвердительное и нравилось мне. Сидишь себе в кабинке грузовика, и не видно, что ты коротышка. Даже девушки улыбались мне, а девушки на Ставрополье, где я служил, были первый сорт. Сразу видно, что они не питались картофельными очистками, а росли на сметане да сливках, такие они были рослые белозубые красавицы. Но стоило мне выйти из машины, как цена моя падала, и девушки отворачивались от меня. Однажды, когда в казарме перекладывали печку, я разговорился с печником - голубоглазым пожилым мужиком, который, к моему удивлению, не курил и всегда был трезвый. На мои недоуменные вопросы он достал из кармана брюк пухлую засаленную Библию малого формата и прочел мне о проклятых Богом и людьми красноглазых пьяницах, которые все как один были слугами сатаны. О себе он сказал, что состоит в церкви трясунов-пятидесятников, и пригласил меня на молитвенное собрание в воскресный день. Поглаживая большой грубой ладонью Библию и сладко прижмурив глаза, он говорил, что Бог может все сделать по вере нашей и даже прибавить росту, надо только крепко верить, и все получишь. Заслышав о росте, я решил сходить к ним на собрание и в ближайшее воскресенье, начистив до блеска сапоги, отправился по указанному адресу. Церковь трясунов-пятидесятников оказалась простым домом с просторной светлой горницей. Когда я вошел, то в горнице на лавках сидели разутые мужики и бабы и мыли в тазах друг другу ноги. Мне сказали: так надо. Раз так надо, я тоже стащил с ног сапоги, и мне ноги вымыла одна симпатичная молодка, а я вымыл ей. Она перед помывкой предупредила меня, чтобы выше колен я ей ноги не лапал, а то знает она нашего брата, солдатню. Ноги у нее были прямо сахарные, и мне от нее было большое искушение. Затем все стали молиться, бурно испрашивая о схождении на них Духа Святого. Молились они все горячее и громче и начали дергаться и прыгать. Прыгали, прыгали, пока не устали, и тем разгорячили себя. Я тоже прыгал рядом с молодкой, но больше думал не о сошествии на меня Духа, а о ее прелестях. Затем было чтение Евангелия. Читал пресвитер, лысый худой мужик в очках. После чтения каждый вставал и толковал прочитанное кто во что горазд. Пресвитер всем раздал книжечки, и молящиеся запели духовные гимны. Пели много и долго, пока не охрипли. Затем опять просили о схождении Духа. Прыгали, прыгали, прыгали, и допрыгались до говорения языками. Бабы и мужики тарахтели всякую несуразицу, ломая язык, выделываясь под иностранщину. У меня аж в ушах засвербило. Когда все растрепанные, потные и красные немного угомонились, пресвитер стал проверять, в кого вошел Дух Святой, а в кого не вошел. Все по очереди подходили к пресвитеру и норовили падать затылком назад. В самый последний момент пресвитер подхватывал падающего, чтобы тот не навернулся затылком об пол. Не все могли падать назад, и поэтому считалось, что Дух Святой в них не вошел. Все это было забавно, и я почему-то вспомнил о камлании нашего шамана. В общем, насмотрелся я на них, и ничего, кроме молодки, меня не привлекало. Было лето, трава в степи высохла, пожелтела, и только горячий ветер постоянно шевелил пушистый ковыль, разносил запах чабреца да гонял колючие травяные шары перекати-поля. И мы с молодкой по вечерам ходили гулять в степь, где земля была теплая от дневного нагрева, где постоянно трещали цикады и уныло кричала какая-то птица. Молодка оказалась вдовой и охотно ходила со мной гулять в степь, хотя и была выше меня на целую голову. Но, как говорится, любовь зла, полюбишь и козла. Вдовушка меня любила и желала соединиться со мной законным браком. Но я почему-то не решался, думая, что пока еще рано. О чем потом всегда жалел беспрестанно. Потом мне уже надоело с пятидесятниками прыгать в горнице, и я оставил любезную вдовушку. А тут кстати подкатил дембель, и я стал свободен, как птица. После дембеля я, пошатавшись по Ставрополью, устроился шофером в передвижной цирк-шапито. Хотел съездить навестить родителей в свой таежный поселок Шамбалу, но получил письмо, что там у меня никого уже не осталось. Наш передвижной цирк был настоящий Ноев ковчег на колесах. В клетках томились и звери, и гады, и птицы, и даже тюлени. Были и собаки, и лошади. Не знаю, во имя чего велась такая бродячая жизнь на износ. Капиталов, как мне известно, никто не нажил себе, не было у циркачей ни квартир, ни собственных автомашин. Но люди и звери в потоке этой цирковой жизни как бы таяли. Утекало здоровье, уходили силы и молодость. Приехав в какой-либо город, цирк первым делом снимал у горожан жилье для артистов и сотрудников. Мне как-то раз пришлось жить в одной квартире с семьей акробата. Худая подслеповатая старуха - хозяйка двухкомнатной квартиры быстро сплавила свою дочь и внука к деревенским родственникам, сама же устроилась спать в ванной, из которой она выглядывала, как птенец из гнезда. Сдача в наем своего жилья ее не обогатила, но радикулит в холодной и сырой ванне она нажила себе по гроб жизни. Семья акробата, состоящая из сухопарой вертлявой жены и подростка сына, свято верила в его перстень, который красовался на толстом пальце правой руки. Когда этот здоровяк-акробат мылся, он аккуратно клал этот перстень на край раковины, а помывшись, вновь нанизывал его на палец. Он участвовал в цирковом номере "Пирамида", где держал на себе множество залезших на него акробатов. Прежде чем дать команду на построение пирамиды, он брался за перстень и трижды окручивал его вокруг пальца. Совершив этот незаметный ритуал, он уже был спокоен, что не сдаст под тяжестью пирамиды. И акробаты под музыку весело громоздились на него, и он, натужась, держал этот чудовищный вес. Однажды, торопясь в цирк, акробат забыл надеть перстень. И когда дело дошло до пирамиды, он привычно хотел вертеть перстень, но его на месте не оказалось. Атлет весь похолодел от страха. Пришлось номер отодвинуть и послать за перстнем. Был у нас один интересный иллюзионист, который в цирковой полутьме вызывал духов на потребу публике. Духи, не чинясь, появлялись, как через кисею или мутное зеркало. Публика заказывала то Наполеона, то Сталина, то Берию, или какую-нибудь утлую старушку, родительницу заказчика. Я всячески ластился к мрачному иллюзионисту, поил его коньяком и пивом: скажи да скажи, как ты это делаешь? Что это? Ловкость рук, одурачивание публики или истинное явление духов? Усидев всю бутылку и выдоив из нее последние капли, иллюзионист резко ронял: - Истинные духи, без обмана, порожденные черной магией. Когда я приходил к нему домой, то часто заставал его сидящим на полу в позе лотоса, уставившись на висевший на стене индусский коврик и вдыхая сладкий пряный дым каких-то восточных курений. После представления, на ночь глядя, он всегда был основательно пьян, и из его комнаты слышались вопли и рыдания. Цирковой сторож дядя Миша, бывший дрессировщик медведей, всегда предупреждал меня относительно иллюзиониста: - Ты, Вова, не ходи к нему. Темный он человек, и вообще, пес его разберет, что он за личность. История с иллюзионистом закончилась странно и таинственно. Однажды он пропал. Искали его, искали, и, наконец, нашли по дыму, валившему из сортира. Иллюзионист сидел на горшке, или то, что от него осталось. Когда до него дотронулись, он рассыпался в прах. Осталась только одна правая нога в ботинке, которую потом и похоронили на местном кладбище. Приехавшие к месту происшествия криминалисты и судебный медик в удивлении ходили вокруг да около и не могли понять, каким образом мог сгореть человек, не воспламенив ничего вокруг. Звонили в Москву к ученому профессору-криминалисту, который разъяснил, что самовозгорание бывает, и наукой описаны такие случаи, как за границей, так и у нас. Описан такой случай и у Чарльза Диккенса в романе "Холодный дом". Жертвами бывают обычно субъекты, много лет злоупотребляющие спиртными напитками. Явление это загадочное, до конца наукой не объяснено и сродни полтергейсту, шаровым молниям и прочим загадкам природы. В общем, уголовное дело открывать не стали. Ногу хотели поместить в местный краеведческий музей, но директор цирка запротестовал, и коллеги усопшего проводили ногу в последний путь на кладбище. На меня это происшествие ужасно подействовало, и я, распрощавшись с цирком, уехал в Ленинград, поближе к культурным и духовным ценностям, по совету нашего клоуна, мужика мудрого и непьющего, который сказал, что там только музеев насчитывается 123 штуки. Приехав в Ленинград, я быстро нашел на себя спрос, так как имел еще дефицитную специальность сантехника. В новостройке сдавали громадный дом, и там я сначала получил комнату. Начальник жилкооператива сказал мне, что если бы я был женат, то мог бы отхватить однокомнатную квартиру. Я это учел и принял к сведению. Времени даром не терял и успел познакомиться с обществом последователей Порфирия Иванова, натурфилософа и вообще крутого деда. По канонам "Детки" я отрастил себе густую окладистую бороду, как у австралийского аборигена, отпустил шикарные патлы до плеч, ходил босой в широких семейных трусах и не плевал на мать сыру землю. В обществе познакомился с одной девахой, которая комплексовала по поводу своей грубой и дикой фамилии Кабанова и пламенно мечтала сменить ее на что-нибудь благозвучное и аристократическое. Узнав, что она комплексует, я подъехал к ней со своей блистательной фамилией Грановский, и мы, столковавшись, заключили фиктивный брак с большой взаимной выгодой. Я из коммуналки перебрался в однокомнатную квартиру на первом этаже, а деваха Кабанова стала мадам Грановская. В новой квартире я первым делом соорудил книжные полки, которые стал заставлять книгами, купленными мной на воскресной книжной барахолке на окраине города. И первым моим приобретением, которое я гордо нес с барахолки, было сочинение Экскартгаузена "Ключ к таинствам науки". Затем пошли книги Сведенберга, Блаватской, Ани Безант, Рерихи, Махабхарата, Свами Вивиконанда, Суфии Востока, Йога, "Майн Кампф", "Белая и черная магия", старина Поль Брэг "Чудо голодания" и множество других подобных и неподобных книг, которые я основательно пропахал и принял к сведению. Слава моя росла, и у меня появились ученики и почитатели, которые "брали прах у моих ног" и называли меня гуру. Библию я тоже изучил основательно, но признал ее книгой примитивной по сравнению с индийскими премудростями. Но все же я решил испытать силу причастия и пошел на Светлой Седмице в церковь. Народу там была тьма, и исповедь общая. Таким образом, не имея крещения и без исповеди, я встал в очередь причащающихся. Причащал упитанный, небольшого росточка иеромонах Прокл. Сказав свое имя, я проглотил нечто винное и хлебное, что было мне преподано на ложечке, и отошел в сторону, не испытав никаких эмоций. "Не получается, как сказано: "да в пагубу себе причаститеся", - подумал я и направился к выходу. Как вдруг дикая боль пронизала все мои внутренности и железным ежом завертелась где-то около копчика. Я облился холодным потом и опустился на пол в углу. Вероятно, я был очень бледен, потому что ко мне подходили люди и спрашивали, не вызвать ли скорую помощь. Я просил вызвать такси. До такси со стонами я шел на четвереньках. Шофер думал, что я пьян, и не хотел меня везти, но я сразу дал ему деньги, и он отвез меня до дому. Когда, наконец, боль прошла, я очертил мелом круг, зажег курения и сел, чтобы творить мантру и медитировать. Через час наступило состояние экстаза и на стене стало мерцать фосфорическим светом изображение химерического чудовища Макара. Тогда я взял ритуальное зеркало Мелон и, посмотрев в него, увидел адского козла Бафамета, который приказал мне отречься от Христа навеки. И я отрекся. К весне я уже примкнул к обществу почитателей древнеславянских верований, и мы в лесу соорудили капище, вырубили и поставили там торчком Перуна, Велеса, а также развесили на ветвях чучела в балахонах и белые простыни. И получилось очень клево. На Ивана Купала мы устроили празднество в честь Ярилы. Вначале было камлание перед Перуном и Велесом. Жрец Эдик зарезал гуся и помазал кровью богам рты. Затем гуся зажарили на шампуре, и все ели идоложертвенное. После жертвоприношения мужеский и женский пол разделись догола и бегали по лесу вдогонку, оглашая округу воплями: "О, Перун! О, Велес! О, Ярило!" Скакали через костер, наелись до отвала принесенных с собою блинов, и все остались довольны. Но со мною после причастия, отречения от Христа и языческого празднества стало твориться что-то несуразное. Первым делом плохо стало со сном. Короче, он почти совсем пропал. Ночью давит домовой, и я в страхе просыпаюсь и уже боюсь дальше спать. Днем работа валится из рук, потому что не выспался. Потом стали являться покойники. Первой прискакала правая нога покойного иллюзиониста, сбацала какой-то лихой танец и ускакала. И пошла целая вереница виданных когда-то мною покойников. Тут был и удавленник-чучмек из нашей роты, притащившийся с вываленным фиолетовым языком и веревкой на шее, и раздутая от водянки покойная бабушка, и задавленный мною по дороге в Ставрополье здоровенный боров с выпавшими кишками, и разные другие мертвецы, которые не уходили, а поселялись у меня на квартире и переговаривались между собой ржавыми скрипучими голосами, всячески понося и осуждая меня. Каждую ночь они устраивают бесовский шабаш. Бесовский потому, что к покойникам присоединяются и бесы. Я с ними так измучился, что уже бросил ходить на работу и сидел в каком-то тупом оцепенении. Один знакомый альпинист оставил у меня горное снаряжение, среди которого я углядел прочную капроновую веревку. Вот то, что мне сейчас надо, подумал я и соорудил петлю, которая быстро захлестнет мне глотку и избавит от всех проблем. На кухне я оборудовал специальный уголок, привязав веревку к фановой трубе. Покойники и бесы хором хвалили меня и приветствовали мое начинание. Я встал на табуретку и накинул петлю на шею. Стало тихо, только в фановой трубе, тянущейся до двенадцатого этажа, периодически шумела вода и - шлеп-шлеп - падало дерьмо. - Неужели это последнее, что довелось мне слышать в жизни? - подумал я и снял с шеи петлю. - Это всегда успеется. Я посадил своего домашнего кота в сумку и отнес на квартиру к мадам Кабановой-Грановской, запер двери своей квартиры и поехал в древний отдаленный монастырь. Пока я ехал, все думал, что забрел не на ту дорожку. Заблудился я, крепко заблудился во мгле жизни этой. В монастыре меня повели к игумену. Вошли к нему со всеми монастырскими церемониями. На языке у моих сопровождающих только и было слышно, что простите да благословите. Они поклонились игумену и оставили меня с ним наедине. - Ну что, рабе Божий, с чем пожаловал к нам? Уж больно ты зело власат и брадат. Не по чину ты носишь эту растительность. Такие власы и брада более к лицу архимандриту або епископу. - Это, отец игумен, растительность такую больше держу не для имиджа, а для сохранения энергии. - Вона как! - удивился игумен. - И что же, сохраняется твоя энергия? - Нет, на днях хотел руки на себя наложить. - Что так, мил человек? Уже и Божий свет тебе в тягость? И тут я рассказал игумену, как на духу, всю свою жизнь и попросился в монахи. - Нет, не могу принять тебя в монастырь, мил человек, уж очень ты заматеревши в духовном блуде. - Примите, отец игумен, я разматерюсь, а сейчас я овца заблудшая. - Нет! Не могу, - ответил игумен. - Если не берете, тогда я лягу под дверью и не буду есть и пить. Или примите, или я околею здесь. - Валяй, - сказал игумен и дал понять, что аудиенция окончилась. Я вышел во двор и лег в кучу песка. И трое суток лежал, распластавшись, на этой куче. Без питья мне стало очень плохо, и все померкло перед глазами. И не чувствовал, как монахи подняли меня и перенесли в келью. Когда я очнулся, мне дали воды и посадили на стул. Старый монах большими овечьими ножницами окорнал мне волосы и бороду. Открыли окно, чтоб дать мне поболе воздуха, и тут зазвонили к вечерне. Как услышал я этот колокольный звон, так и залился слезами. Плакал и рыдал я долго. И чем дольше плакал, тем легче становилось у меня на сердце, и перестала давить грудь чугунная тяжесть, и я остался в монастыре. Вначале был трудником, потом три года ходил в послушниках. В послушание мне была назначена рыбная ловля. И много дней в утлой ладье, колыхаясь на волнах вместе с братией, я провел на озере. Быстро понял нрав здешней рыбы и без улова не возвращался. Отец игумен любил поесть свежей рыбки, а также и похлебку со снетками, и был мною доволен. Теперь я уже пострижен в рясофор и стал законным иноком. Без Христа и Матушки Богородицы ни шагу. Молитесь за меня, грешнаго, люди добрые, и Бог не оставит и вас.
Категория: Размышления | Добавил: Evgenei (21 Дек 2006)
Просмотров: 2725 | Рейтинг: 5.0/1
Поделиться:
Всего комментариев: 0
Категории раздела
Апологетика [7]
Аскетика [22]
Богословие [48]
Вера и жизнь [46]
Вера и наука [5]
Ветхий Завет [1]
Текст. Толкование
Дела милосердия [4]
Духовная жизнь [69]
Дорога к храму [19]
Закон Божий [11]
История Церкви (христианства) [7]
Катехизис [2]
Литургика [8]
Новый Завет [6]
Текст. Толкование
Подвижники [39]
Православие и медицина [3]
Размышления [110]
О грехах и добродетелях. Месяцеслов с размышлениями православного священника на каждый день года
РАССКАЗЫ СТРАННИКА [16]
ОТКРОВЕННЫЕ РАССКАЗЫ СТРАННИКА ДУХОВНОМУ СВОЕМУ ОТЦУ.
Святая гора Афон [48]
Святые места [18]
Сектоведение [1]
Слово пастырей [89]
Слово и послание пастырей
Храм святой мученицы Татианы [3]
История, события, новости, связанные со храмом
Другое [61]
В соц. сетях
Почта
Логин:
Пароль:

(что это)
Мини-чат
Поделиться в соц. сетях:




Сайт работает благодаря вашим пожертвованиям.

Форма для пожертвования:
Рассылки Subscribe.Ru
Лента "Душеполезное чтение"

Наши друзья

Общество друзей милосердия InetLog.ru
Besucherzahler femmes russes a marier
счетчик посещений
Яндекс.Метрика
40e78245a810e8be