Главная » Библиотека » Лекторий » Материалы лектория

Пушкин и Православие
18 Фев 2014, 15:29
ЛИПАТОВ Александр Тихонович, доктор филологических наук, профессор кафедры журналистики МарГУ

Пушкин  учил Россию  видеть  Бога  и этим
видением  утверждать и укреплять  свои
сокровенные, от Господа  данные
национально-духовные   силы.  Из  его  уст
раздался  и был пропет Богу от лица России
гимн радости сквозь все страдания, гимн
очевидности сквозь  все пугающие  земные
 страхи,  гимн победы над хаосом.

И.А. Ильин

Не для житейского  волненья, Не для корысти, не для битв, Мы рождены для вдохновенья, Для звуков сладких и молитв.
А.С. Пушкин

Поэту  и  критику  Аполлону  Григорьеву  принадлежит воистину  крылатая  фраза  «Пушкин  – наше  всё»<sup>1</sup>. Но,  горделиво вторя А. Григорьеву,  можно ли забывать,  что «всё – это не только слава, гений,  душевный  подъем,  поэтический восторг, полнота эмоций, стремление к свету, постижение истины, идеал гармонического восприятия мира, но и – падения,  ошибки, тяжелая  греховность,   трагическое   ощущение   безысходности бытия,  утрата смысла жизни,  тяжкая внутренняя борьба и нередкие поражения в ней»<sup>2</sup>.
Ох же и нелегок путь Пушкина через тернии к Богу, к «сионским высотам»! Сквозь  частокол  проб и ошибок,  сквозь мрак душевной  неустроенности, разгул гедоническо-вольтерьяновского  угара  – к  светоносности  Божественного  озарения  («я жить хочу, чтоб мыслить  и страдать») пролег тернистый  жизненный  и духовный путь великого русского гения.
    1

Рано  научившись читать,  Саша  Пушкин  нашел  в огромной  отцовской библиотеке   массу  атеистической и  эротической французской литературы,  которую жадно поглощал  еще не устоявшийся в жизни  подросток.  Были  здесь Мари  Франсуа Вольтер и Жан Жак Руссо, Эварист  Парни  и Жак Вержье, Жан  Грекур… «Запойное  чтение  этой  развращающей сердце литературы питало рано пробужденные чувственные страсти, а скептические и атеистические идеи, преподносимые в ироническом и сатирическом освещении, развращали  юный ум»<sup>3</sup>.
Правда,   формально  родители   Пушкина  придерживались бытового Православия: иногда служили молебны,  приглашали к себе на дом приходских  священников, «раз в году говели», по их признаниям. Но  было все это,  скорее,  лишь  показной стороной.  Нередко  бывало,  что даже после  исповеди  и причащения  Святых  Таин  отец и дядя Пушкина декламировали непристойно-кощунственные стихи Э. Парни, в которых  тот издевался  над церковными таинствами  и обрядами.  Словом, в семье Пушкиных, как и во многих  дворянских  семьях,  в ту пору  господствовало  прикрытое  легким   флёром   приличия ироническое отношение к религии,  к Церкви  и духовенству. И поскольку  «непристойные насмешки по этому поводу часто облекались  в остроумные  и соблазнительно привлекательные формы, то ребенок Пушкин, имея живой и насмешливый ум и повышенную восприимчивость, быстро и прочно  усвоил себе эту манеру,  которая  мутной струей прошла  через его жизнь  и творчество в течение многих лет<sup>4</sup>.
Искушения и соблазна  вольтерьянством и гедонизмом не избежал  Пушкин  и в Лицее.  И здесь Пушкин  тоже все время находился  под идейным  воздействием  вольтерьянцев и масонов, поскольку  Царскосельский Лицей,  так же как и Московский университет,  равно как и многие другие учебные заведения в Александровскую эпоху, был центром  распространения масонских идей. Несколько преподавателей Лицея (М.М. Сперанский, Н.Ф.  Кошанский, А.П. Куницин и др.) были масонами и вольтерьянцами. Обратите внимание, принадлежавшая Лицею библиотека  была в свое время приобретена самою Екатериной II и не у кого-нибудь, а у самого Вольтера! Можно себе представить,  что за книги были в этой библиотеке!
Не лучше был и «дух» петербургского  образованного общества, среди которого  в ту пору вращался  и Пушкин-лицеист. Так,  познакомился Пушкин  с офицерами стоявшего  в Царском Селе лейб-гвардейского полка П.Я. Чаадаевым,  Н.Н. Раевским,  К.Д. Кавелиным, и все они  оказались  поклонниками французского вольномыслия.
А 1818-1820 гг. – это период «Зеленой  лампы». кстати,  название это появилось чисто случайно: друзья Пушкина собирались у Никиты Всеволожского, у которого была зеленая лампа. Здесь-то и кучковались  молодые повесы для кутежей, попоек, картежной игры, легких бесед. Однако нередко разгорались тут и политические разговоры. А инспирировались они проникавшими на эти встречи членами  тайных обществ С. Трубецким, Я. Толстым, Ф. Глинкой  и др.
Именно в это время Пушкин  был особенно  одержим «вакхическими» стихами, полными жизненных  наслаждений: а навещали его «в час пирушки  холостой шипенье  пенистых бокалов и пунша пламень голубой».
И именно  здесь, в литературном  кружке  «Зеленая  лампа», гедонизм с его проповедью наслаждений и прославления почти открытой эротики  был особенно  изобилен  в лирике Пушкина.
«Он слишком полон противоречивых стремлений, жажды жизни; ему доступны и тончайшие душевные движения, и бешеное вожделение, и философское глубокое раздумье, и шутливость поверхностного легкомыслия. Он тоскует о возвышенной любви и тут же делает поэтическое переложение отрывков из «Песни песней»,  используя  священный текст как повод для своих эротических фантазий»<sup>5</sup>:
 
В крови горит огонь желанья,
Душа тобой уязвлена,
Лобзай меня: твои лобзанья
Мне слаще мирра и вина.

Словом, в жизни Пушкина эти годы были периодом нравственных падений и политических заблуждений.  Но чуткая душа поэта нашла в себе силы выбраться из этого нравственного болота. И символом этой победы явилось стихотворение «Возрождение» (1819):

Так исчезают заблужденья
С измученной души моей,
И возникают  в ней виденья
Первоначальных чистых дней.

«Пушкин   падал,  но  раскаивался  и  подымался.   Пушкин грешил,  но грехов не забывал  и мучился  при  воспоминании о них»<sup>6</sup>. Весьма характерно  в этом отношении стихотворение
«Воспоминание», появившееся в 1828 году. Есть в нем такие покаянные строки:

Воспоминания безмолвно  предо мной
Свой длинный  развивают свиток;
И, с отвращением читая жизнь мою, Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью, Но строк печальных не смываю.

В  литературном   кружке  «Зеленая  лампа»  юный  Пушкин познакомился с декабристами   М.  Орловым,  Н. Тургеневым и Никитой Муравьевым.  Причем,  с какими  бы слоями  образованного   общества  ни  сталкивался  юный  Пушкин,  всюду он сталкивался или с масонами, или с вольтерьянцами, или с людьми, воспитанными под влиянием  масонских  идей.
Масонство с его изощренностью и чуждостью Православию всюду потом долго преследовало  Пушкина, что называется, по пятам. Так, высланный в Бессарабию, он попадает уже в чисто масонскую среду. Примечательно, что от политического вольнодумства его, по поручению  властей, должен был исправлять не кто иной,  как … старый  масон  И.Н.  Инзов, мастер кишиневской  ложи «Овидий». Генерал П.С. Пущин  и др. кишиневские масоны  начинают  усиленно  просвещать  Пушкина в масонском духе, и уже в начале мая 1721 года им удается привлечь его в число членов ложи «Овидий»<sup>7</sup>. В «кишиневском дневнике» 1821 года Пушкин отметил: «4 мая был я принят в масоны». Масонская ложа  «Овидий»,  в которую  приняли поэта,  была открыта генералом П.С. Пущиным, членом «Союза Благоденствия»,  состояла  в тесных  отношениях с кишиневской организацией декабристов.  Но инстоляции – формального приема в масонство  – Пушкин  не осуществил.  В ноябре  1821 года по особому царскому приказу закрываются все масонские ложи и запрещается учреждать их впредь. После декабрьского  восстания, во второй половине 1826 года, Пушкин писал В.А. Жуковскому из Михайловского: «Я был масон кишиневской ложи, то есть в той, за которую уничтожены в России все ложи»<sup>8</sup>.
Так что Вольтер и Парни по-прежнему и здесь владели умом и душой Пушкина. Именно им «он старался  подражать,  восхищаясь изяществом бесстыдных  их творений  и тонкой  язвительностью их кощунственной насмешки над религией»<sup>9</sup>.
Уже по одному тому, что наиболее вменяемые  в вину Пушкину «кощунства» – «неизменно шуточные», по справедливому замечанию  В.Ф. Ходосевича, «а не воинствующие», что «их стрелы неядовиты  и неглубоко  ранят»<sup>10</sup>, следует признать, что «они были скорее случайной вспышкой озлобленного ума или просто легкомысленной игрой воображения юного поэта, чем его внутренним убеждением:  они  скользили по  поверхности его души и никогда  не имели  характера  ожесточенного богоборчества»<sup>11</sup>.
Рассматриваемые с точки зрения того времени пушкинские
«кощунства», – утверждает митрополит Анастасий (Грибановский),  – «не выходили из уровня обычного  для этой эпохи неглубокого вольнодумства, бывшего  бытовым  явлением  в русском образованном обществе  конца  XVIII и начала  XIX века, воспитанном на идеях Вольтера и энциклопедистов»<sup>12</sup>.
Именно здесь, в южной ссылке, Пушкина все чаще стал посещать  мучительный  кризис  духовных сомнений: «он болезненно  искал выхода из этого положения, стремясь  прояснить для себя окутывавший его туман и ища для себя точки нравственной  опоры. Он чувствовал, что без идеи Божества все его мировоззрение становится  зданием без фундамента, но его роковая ошибка состояла в том, что он сначала только "умом искал Божества”…»<sup>13</sup>
Собственно, в Пушкине со всей силой воплощалась духовная  неустроенность самой  эпохи,  ее трагическая неустроенность<sup>14</sup>. как часто говорит он о том, что

… в уме, подавленном тоской,
 Теснится  тяжких дум избыток,

как часто был он «духовной жаждою томим» и чувствовал «напрасное  волнение»  творческих  мыслей  (стихотворение «Война»). «Он не был ни беспечным  лучиком,  отзывавшимся как эхо на все явления  жизни (характеристика Пушкина у Гоголя),  ни тем строгим моралистом, каким его рисует Достоевский в своей речи о Пушкине, – пишет В.Зеньковский, – и продолжает: «Он не мог уйти в чистую стихию религиозной жизни,  как это случилось с Н.В. Гоголем и Л.Н. Толстым, – для этого он слишком сильно был связан с "землей” и слишком  глубоко ощущал в себе эту связь <…>. В Пушкине жила правдивая, горячая русская душа. В русской душе есть много духовного и буйного, но она никогда не перестает слушать таинственный зов к правде, никогда  не теряет способности глядеть на мир в свете вечности. И оттого, что Пушкин  имел эти дары в исключительной мере, он есть не только откровение  о творческой мощи русского гения,  но еще больше – откровение  о тайне самой России, томимой  "духовной  жаждой”,  освобождающей ее от культурного нарциссизма»</sup>15</sup>. «В Пушкине мы чувствуем загадку самой русской гениальности»<sup>16</sup>.

2
В своих беспокойных исканиях  Пушкин  метался  из крайности в крайность, черпая их из всех источников религиозных знаний  – и не только положительных и здоровых,  но и отрицательных, – а они-то были способны  лишь усилить духовную жажду поэта. Наиболее  же острый момент его душевного кризиса совпал,  пожалуй,  именно  с днями  его пребывания в Кишиневе и Одессе (1821-1824).
Пушкин  окунулся  в изучение  Библии, открывая  в ней все новые  и новые  стороны  ее духовного  величия,  внимательно штудировал коран. В Одессе Пушкин  увлеченно и с интересом беседует с религиозным мыслителем  и писателем  А.С.Стурдзой<sup>17</sup>.  Здесь  же Пушкин  встретился  и с «глухим философом» Уильямом  Гетчинсоном<sup>18</sup>, встреча  с которым  лично  для него могла кончиться большими  осложнениями и которая,  в конце концов, привела его к высылке из Одессы и к продлению ссылки в селе Михайловском.
В марте 1824 года Пушкин  в письме  из Одессы к «одному своему  приятелю»  [как  теперь  выяснено, к  В.П.  Вяземскому.  – А.Л.] сообщал: «Ты хочешь знать, что я делаю: пишу пестрые строфы романтической поэмы ["Цыганы”] и беру уроки чистого афеизма [атеизма]. Здесь англичанин, глухой философ единственно умный афей,  которого  я еще встретил.  Он исписал листов тысячу, чтобы доказать, что не может существовать разумный   Творец   и  Промыслитель,  мимоходом   уничтожая слабые доказательства бессмертия  души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но, к несчастью,  более всего правдоподобная».
Это письмо было перлюстрировано и попало в канцелярию Новороссийского генерал-губернатора, в папку с делом «О высылке из Одессы в Псковскую  губернию коллежского секретаря Пушкина».  На этом роковом  письме и базируется в первую очередь обвинение Пушкина в безбожии.  Однако следует внимательно  читать его собственные слова, чтобы сделать из них ясный  и точный  вывод.  Профессор С.Л. Франк  справедливо отмечает, что 1) Пушкин  считает своего учителя-англичанина «единственным умным  афеем»,  которого  он встретил  (другие, очевидно,  не заслуживали  такого наименования), что 2) «система его мировоззрения не столь утешительна, как обыкновенно думают», «хотя, к несчастью, более всего правдоподобная». Надо подчеркнуть  и это последнее слово, как свидетельствующее о том, что эта безотрадная система казалась  поэту только правдоподобной, но  отнюдь  не  несомненной. Следовательно, она не разрешала  всех его сомнений, хотя и могла временно повлиять на направление его мыслей<sup>19</sup>.
Что она не покорила всецело ума и сердца Пушкина, об этом говорит его признание в том же письме,  что «"Дух Святой”, то есть слова Библии  ему "иногда  по сердцу”, то есть доставляли ему духовную усладу. Такого духовного созвучия с Библией  не могло  быть у убежденного  атеиста,  для которого  ненавистно само имя Божие; он бежит от него, как Мефистофель от креста, будучи способен только хулить все высокое и святое»<sup>20</sup>.
Увлечение   Пушкина  теоретически   отрицательными  уроками  англичанина-философа было  совсем  недолгим:  потом Пушкин   отрекся  от  своего  «легкомысленного суждения  относительно  афеизма» (Прошение на Высочайшее  имя, то есть императора  Николая I в 1826 году), которое  он ранее в своем «Воображаемом  разговоре  с императором Александром  I» назвал прямо  «школьнической шуткой» и удивлялся,  как  можно было  «две пустые  фразы»  дружеского  письма  рассматривать как  «всенародную  проповедь».  Это  признание, несомненно, было искренним, ибо оно повторяется и в некоторых его письмах к друзьям.  Так,  в письме  к Жуковскому  он сказанное об атеизме  прямо  называет  «суждением  легкомысленным и достойным всякого порицания».
Уроки  неверующего  наставника У. Гетчинсона   не  могли оставить  в Пушкине глубокого  следа: его трезвый,  проницательный ум не мог не понять, что «сумма вероятностей атеизма сводится к нулю, а нуль только тогда имеет реальное значение, когда перед ним стоит цифра. Этой-то  цифры недоставало моему профессору  атеизма». Изучая вместе с Гетчинсоном труды Д. Локка,  Пушкин  обратил особенное внимание на высказанную тем мысль, что «вопрос веры превосходит разум, но не противоречит ему»<sup>21</sup>.
Когда исследователи творчества  Пушкина пытаются  опровергнуть его христианские убеждения, вспоминают чаще всего «Гаврилиаду», сочиненную в Кишиневе в 1821 году. Как известно, от своего греховного падения,  от этой кощунственно-циничной поэмы,   облеченной   в  изящно-привлекательную форму, Пушкин  с мучительным  стыдом и омерзением отрекался потом всю жизнь.
Однако  сразу заметим:  нет прямых  доказательств  того, что «Гаврилиада» написана Пушкиным; нет ни его собственного несомненного признания, ни наличия авторской рукописи,  ни прижизненной публикации или же твердого свидетельства  современника. Поэтому  есть как убежденные  сторонники такого авторства, так и несогласные. А в качестве одного из самых частых аргументов  в пользу авторства выдвигают  высокие  художественные достоинства поэмы.
По мнению М.М. Дунаева, «скорее можно признать, что по самому своему душевному настрою в ранние поэтические годы Пушкин на подобное сочинительство [«Гаврилиады»] был способен. Да и западные  веяния  не могли же даром пройти.  Поэзия Парни («Война богов») или Вольтера («Орлеанская девственница») способна развратить нестойкие по незрелости своей души и умы. И все же, давая трезвую и объективную  оценку "Гаврилиаде”, если ее и впрямь сочинил Пушкин, мы должны согласиться  с точным  выводом  В. Непомнящего: если  богоборческое кощунство  французских поэтов было сознательным утверждением идеологии Просвещения (отрицания догматов с позиций "разума”), то для Пушкина тут не более, чем игра»<sup>22</sup>.
«Конечно, автор "Гавриилиады” <…> оглядывается  <…> на Вольтера и Парни, – пишет В. Непомнящий, – во многом обводя их прописи; но в отличие от них святыня для него, в общем, безразлична и привлекается лишь как материал  для фантазии или тема для вариации.  (Неудивительно поэтому, что под именем "царя  небес”  выступает,  в сущности,  Зевс,  а под маской Гавриила  – Гермес).  Вопрос  о святости,  ее подлинности или ложности для него пока чисто внешний. Он не выдает зеркало за окно – он резвится,  отвернувшись от окна. И это коренным образом  отличает дух Гавриилиады  от духа Ренессанса – духа секуляризации святыни изнутри самого о ней понятия»<sup>23</sup>.
«Да, Пушкин подходит к сюжету из Писания как к античному мифу. Это было соблазном  времени  <…> , но безблагодатность и опасность  такого соблазна  несомненна, и автор "Гаврилиады”, кто бы он ни был, это выявил откровенно»<sup>24</sup>.
Иного  мнения  П.И.  Бартенев:  «Уверяют, что он [Пушкин] позволил  себе сочинить  ее [«Гаврилиаду»] только из молодого литературного  щегольства.  Ему хотелось показать  своим приятелям,  что он может в этом роде написать  что-нибудь  лучше Вольтера и Парни!»<sup>25</sup>
Кратковременное  увлечение   атеизмом   и  кощунственная «Гаврилиада»  привели  к тому, что в Михайловском в начале осени 1824 года Пушкин  оказался  во мраке тяжелых духовных мук. Пушкинский дух терзали  безверие  и уныние.  Но  жажда жизни превозмогает  в Пушкине душевную неустроенность:

Но не хочу, о други, умирать;
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать,
И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья.

«Неожиданный,  парадоксальный  исход.  Так  может  сказать  только  истинный  христианин. И  мужественный духом верующий.  Обычно  люди бегут от страданий.  Пушкиным же очищающие душу страдания  не отвергаются,  но мыслятся  как одна  из важнейших  жизненных  ценностей. Давняя  пушкинская дихотомия  является  в прикровенном облике:  ум («чтобы мыслить») и сердце, душа («чтоб страдать»). Не всякий человек выберет для себя подобную основу для отвержения не-жизни. Жить, чтоб мыслить и страдать – не ради этого ли стремления отметил  Всевышний поэта  особым  знаком,  долгом  пророческого служения?»<sup>26</sup>
Душевные  испытания, мрачное  состояние духа не ожесточают Пушкина, не подавляют  его и его волю: поэт одолевает уныние,  подчиняя себе и душевный  настрой  и само время. «В его стихах нередко видна то неподдельная веселость, то глубокое по искренности, хоть отчасти и шутливое внешне,  чувство примиренности с судьбою»<sup>27</sup>.

Если жизнь тебя обманет,
Не печалься,  не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет!
 Лишь изредка прорывается потаенное:
Ненастный день потух, ненастной ночи мгла
По небу стелется одеждою свинцовой;
как приведение, за рощею сосновой
Луна туманная взошла…
Всё мрачную тоску на душу мне наводит.

И все же главное, что составляло основу всех душевных мук Пушкина, было  преодолено  именно  тогда там,  в Михайловском:

Но здесь меня таинственным щитом
Святое провиденье  осенило, Поэзия,
как ангел утешитель,
Спасла меня, и я воскрес душой.

3
Нравственный же перелом, озаривший его жизнь и его творчество новым  светом,  начал проявляться еще в кишиневский и одесский  периоды  его жизни,  однако достиг своего полного развития  только во время пребывания в тиши Михайловского деревенского  уединения.
«Это вторая ссылка,  приводившая по временам  в отчаяние самого  поэта,  имела  для  него  провиденциальное значение. Почти все его биографы признают, что она способствовала его духовному росту и была в этом смысле  столь благодетельной для него, как для Достоевского  в "Мертвом доме”. Не развлекаясь  опьяняющими светскими   удовольствиями, поглощавшими  почти  все его время  и внимание в Петербурге,  он мог здесь глубже заглянуть в самого себя, в душу простого народа, в заветы и уроки родной истории  и внимательнее заняться  самообразованием. Все это вместе углубило его дух, освежило и расчистило  родники  его творчества.  Здесь он впервые  вошел в живое непосредственное общение  с Церковью  через братию Святогорского монастыря и окрестное духовенство»<sup>28</sup>:
Важно  отметить,  что  именно   здесь,  в  Святогорском монастыре,  Пушкин  написал  свое  величественное стихотворение «Пророк».  Вот как,  по признанию самого  поэта  в беседе с О.А.  Смирновой-Россет, свершилось таинство  творческого рождения  «Пророка»:  «Я как-то   ездил  в  монастырь   Святые Горы – чтобы отслужить панихиду по Петре Великом. Служка попросил  меня  подождать  в келье. На столе лежала открытая Библия, и я взглянул  на страницу  – это был Иезекииль [это ошибочно:  на самом деле, Исаия.  – А.Л.]. Я прочел отрывок, который  перефразировал в "Пророке”. Он меня внезапно  поразил, он меня преследовал несколько дней и раз ночью я встал и написал стихотворение» <sup>29</sup>.
Образ «Пророка» явился  именно  в Святогорском монастыре, в той духовной атмосфере,  которая дала плоть и кровь Пимену в «Борисе Годунове»<sup>30</sup>.
А время-то  после подавления  восстания  декабристов  было поистине  страшное.  «Пушкин  усиленно  читает Библию,  глубоко вдумывается в сокровенный смысл этой Великой Святой книги.  Размышляет он, как и подобает поэту, в образах. Поэт и мыслитель сливаются воедино. Размышляет он и о мире, и о своей душе, и о трагедии мировой  истории,  и о трагедии своей души. Если на трагедию мира он смотрит  глубоким  взглядом Шекспира, то на трагедию своей собственной души, он смотрит глубже Шекспира. Свои  грехи он начинает  понимать  как одержимость, как закон тела, "противоборствующий законам его ума”, и жаждет помощи  Свыше.  И эта помощь  приходит в виде особого, до сих пор еще небывалого  вдохновения, озарения, духовного перерождения. И в таком состоянии он пишет своего "Пророка” <…>, «огненный  образ которого  представляет из себя почти единственное явление в литературе как апофеоз призвания поэта на земле»»<sup>31</sup>.
«Пророком» отмечен перелом в судьбе Пушкина:

Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился.

«Именно  пустыне мрачной "Пророка” станет  синонимичным образ долины дикой в более позднем "Страннике”. Мрачное, дикое состояние души поэта находит точное соответствие в этой сквозной для пушкинского творчества метафоре.  Залог выхода из мрачной  пустыни  души – духовная жажда – внутреннее стремление  к Творцу»<sup>32</sup>.
 
«Только глас Бога превращает  человека  в истинного творца, Божьего соработника, пророка, избранного для того Самим Вседержителем»<sup>33</sup>:

И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк,  и виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».

Итак,  Пушкин  в «Пророке» подымает на предельную нравственную  высоту  само  назначение поэзии,  утверждая  идею пророческого служения  поэта,  чего доселе  не знала  мировая литература.
«”Исполнись волею Моей”, – услышал Пушкин  глас Свыше. И  оставил  как  завет всей  русской  литературе:  "Веленью Божию,  о муза, будь послушна”, – в своем поэтическом завещании, в "Памятнике” (1836)»<sup>34</sup>.
Но что есть пророк? Вот его самая точная дефиниция: «Пророк возвещает  людям  волю Всевышнего  и Небесную  истину, насколько она  открывается этой  волею  ему самому.  Он есть Божественный посланник [подч. нами. – А.Л.]»<sup>35</sup>.
Однако безверие и уныние, тем не менее, не оставляли Пушкина в Михайловском затворе:

Безумных лет угасшее веселье
Мне тяжело, как смутное похмелье.
Но, как вино, – печаль минувших дней
В моей душе, чем старе, тем сильней.
Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе.

Пожалуй,  Пушкин  был более великим  поэтом  именно  … в исповедании своих  разочарований, своего  раскаяния. И  эта глубокая печаль звучит как признание в его стихах:

Я пережил свои желанья,  Я разлюбил свои мечты; Остались мне одни страданья, Плоды сердечной пустоты. Под бурями судьбы жестокой Увял цветущий мой венец –
 
Живу печальный, одинокий. И жду: придет ли мой конец?

А на тернистом  пути к Богу и здесь,  в Михайловском, не прекращаются душевные метания  Пушкина:  скажите,  как мог поэт, уже создавший  «Пророка», написать почти вслед кощунственные  строки  стихотворения «Ты богоматерь,  нет сомненья…»?
Но «там, где это нужно, он умел склонить  свою венчанную лаврами голову перед авторитетом Церкви. Это показывает  его знаменитая поэтическая полемика  с митрополитом Филаретом<sup>36</sup>   по вопросу  о смысле  жизни.  Два великих  современника  – Филарет и Пушкин – как две могучие духовные вершины, высоко  поднимающиеся над своим  временем  и окружающею их средою, не могли не заметить друг друга. Митрополит Филарет, этот тонкий художник слова, полного яркой образности и запечатленного иногда высокой духовной поэзией, не мог не оценить  вдохновения Пушкина, обогатившего  сокровищницу русского языка и ставшего откровением в нашей литературе. С другой стороны,  Пушкин, столь чуткий ко всему высокому  и прекрасному, стремившийся объять своим гениальным даром все высшие проявления человеческого духа, не мог не остановить свое внимание на Филарете, которого уже тогда почитала вся Россия  как мудрого пастыря,  глубокого богослова и вдохновенного, непревзойденного по своему красноречию проповедника»<sup>37</sup>.
Эта  поэтическая перекличка двух поистине  Божественных дарований занимает особое место в поэтической Пушкиниане.
В конце 1829 года в условиях душевного мрака, одолевавшего Пушкина в ту пору, и, может быть, чтобы освободиться  от него «через своего рода принародную исповедь», великий поэт с покаянной искренностью публикует свою ставшую знамени-ой поэтическую  исповедь «Дар напрасный…»:

Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь,  зачем ты мне дана?
Иль зачем судьбою тайной
Ты на казнь осуждена?
Кто меня враждебной властью
Из ничтожества  воззвал,
Душу мне наполнил страстью,
Ум сомненьем взволновал?..
Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный  жизни шум.

Отвечая Пушкину, святитель  Филарет  в своих стихах остерегал всех, готовых соблазниться словом признанного поэта и подпасть под обаяние пушкинской тоски. Обратите внимание, словно стон вырвались у поэта тоскливые  строки:

Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь,  зачем ты мне дана?
Иль зачем судьбою тайной
Ты на казнь осуждена?

Но, смотрите,  как спокойно и трезво возражает церковный Владыка:

Не напрасно, не случайно
Жизнь от Бога мне дана,
Не без воли Бога тайной
И на казнь осуждена.

«Он избирает ту же форму, ту же лексику, тот же размер стихотворный,  на три четверостишия отвечает тремя же, каждому пушкинскому тезису противопоставляя свой антитезис  – подвигая мысль читателя к неизбежному  выводу из такого противопоставления, единственно возможному»<sup>38</sup>.  При этом святитель использует, как и поэт, речь от первого лица:

Кто меня враждебной властью
Из ничтожества  воззвал,
Душу мне наполнил страстью,
Ум сомненьем взбунтовал?..
– бунтует поэт.
Сам я своенравной властью
Зло из темных бездн воззвал,
 
Сам наполнил душу страстью, Ум сомненьем взволновал – обращает  Владыка блуждающей по сторонам  взор человека в глубину его души. «Святитель  напоминает искони  исповеданную Православием истину,  которую просветительский разум сумел запамятовать, соблазняя  всех поисками виновного во внешнем  пространстве, отвлекая  внимание от собственной поврежденности грехом»<sup>39</sup>.
Обратите  внимание, сколько  сумеречной  горечи  и  томительной тоски в последней пушкинской строфе:

Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный  жизни шум.

И прекрасно зная,  что человек  только  собственными усилиями,  без Божьей  помощи,  не сможет избыть  грех, владыка молитвенно взывает:

Вспомнись  мне, забвенный мною!
Просияй сквозь сумрак дум –
И созиждется Тобою
Сердце чисто, светел ум.

«Темным безднам, сумеркам дум святитель противопоставляет сияние  Божьей  мудрости,  которая  одна и способна  просветить  человека»<sup>40</sup>.  В своих стихах митрополит Филарет  использует непрямое  цитирование Священного Писания.
«И созиждется  Тобою  сердце чисто…»; ср.: «Сердце чисто созижди  во мне,  Боже…» (Пс.  50: 12) или «Блаженны  чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф. 5: 8).
И что особенно  важно: «зримо обращаясь  к Писанию, святитель как бы ясно  указывает  всем,  что сообщаемая им мудрость, его поучения,  не есть мудрость и поучение его лично, но мудрость и поучение, издавна хранимые Церковью. Он говорит не от себя, но от Церкви, от Православия, смиренно присоединяясь к воспринимающим учение церковное»<sup>41</sup>.
И Пушкин  прекрасно понял  это: оценив  внимание и снисхождение к нему со стороны  высокого  иерарха Церкви  и церковного витии, он ответил на его стихотворение замечательными «Стансами»,  являющимися «одним  из лучших перлов  его поэзии»<sup>42</sup>.
А начинает  Пушкин  свой ответ с покаяния, признавая греховное состояние, из которого родился «Дар напрасный…»:

В часы забав иль праздной  скуки,
Бывало,  лире я моей
Вверял изнеженные звуки
Безумства,  лени и страстей.

«Поэт неявно признается и в полученном уроке: с духовной высоты не презрение и вражда должны изливаться, но смирение и любовь»<sup>43</sup>:

И ныне с высоты духовной
Мне руку простираешь ты,
И силой кроткой  и любовной
Смиряешь буйные мечты.

Ср.: в Послании апостола Павла к галатам: «Братия! если и впадет человек в какое согрешение, вы, духовные, исправляйте такового в духе кротости <…>. Носите бремена друг друга и таким образом исполните закон Христов» (Гал. 6: 1-2).
И ответ владыке Филарету показывает, что Пушкин – не чуждое чадо Церкви Христовой. Пушкин распознал целительную силу слова Владыки, врачевавшего «раны» его совести:

Твоим огнем душа палима
Отвергла мрак земных сует.
И внемлет арфе серафима
В священном ужасе поэт.

Правда, по требованию цензора Пушкин  вынужден был изменить  редакцию  последней  строфы,  первоначальный  текст которой был таков:

Твоим огнем душа согрета
Отвергла мрак земных сует.
 И внемлет арфе Филарета
В священном ужасе поэт.

В пушкинских «Стансах», адресованных  владыке Филарету, «поистине  достойно  удивления  все: и возвышенность вдохновенной  мысли,  и величавая  торжественность, и в то же время искренность и благородство тона, и глубокое смирение сердца, не боящегося  всенародной исповеди  в своих заблуждениях  и страстях, и, наконец, самая звучность и музыкальность стиха, полного  изящной, временами  нежной  благоухающей  гармонии»<sup>44</sup>.

4

А истинное религиозное настроение духа в Пушкине цельно сложилось к 1833 году и начинает проявляться теми превосходными поэтическими произведениями, основание которых в том году положило  стихотворение «Странник».  По представлению митрополита Анастасия  (Грибановского), «Странник»  – это «русский  православный народ,  издавна  привыкший  считать себя странником и пришельцем в этом мире. Его душа всегда рвется  к свету, сердце ищет  аскетического и искупительного подвига,  узким  путем и тесными  вратами  ведущего  христианина в Царство Божие. Чем больше зрел духовно наш великий поэт, тем ближе он подходил к этому исконно народному идеалу. Его общее мировоззрение и умозрение поднимались постепенно  на одну высоту с его окрыленным поэтическим творчеством, представляющим собою, по слову Белинского, "землю, проникнутую  небом”  <…>, и самый ум его становится  все более религиозным, как некогда он сказал о Гете»<sup>45</sup>.
В духе православного реализма  написаны Пушкиным «Борис  Годунов» и «Капитанская дочка»,  в коих  дыхание  самой истории. «Вот как надо писать историю», – сказал о «Капитанской дочке» великий русский историк В.О. Ключевский.
А история неумолимо разворачивает свиток жизни великого писателя земли Русской,  приближая ее к роковому концу. После дуэли с Дантесом Пушкину  оставались  последние  три дня жизни.  Это были дни окончательного торжества  духа в нем и его примирения с Богом: «Хочу умереть христианином»<sup>46</sup>.
«Как  последний удар резца  над  великим  произведением, открывая  миру неувядаемую красоту души поэта, является его смерть, которая завершила  и дала нам и Пушкина-христианина»<sup>47</sup>.
Словно бесприютный странник из одноименного стихотворения,  обреченный на смерть,  нашел  «спасенья  тесный  путь и узкие врата», так и Пушкин  «через них он вошел в Царство света, чтобы обрести мир и покой и воочию узреть Первообраз вечной Истины и красоты,  лучи которого  он прозирал  еще на земле в минуты высоких духовных озарений своего гениального творчества» <sup>48</sup>.
Вот уж поистине, Пушкин  – наше всё!

Примечания

1    [Григорьев  А.]. Собрание  сочинений Аполлона  Григорьева  / под ред. В.Ф.Садника. Вып.6.  М.,  1915. С. 10.: «А Пушкин  – наше  всё. Пушкин  – представитель всего нашего духовного, особенного такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужими,  другими мирами. Пушкин  – пока единственный полный очерк нашей народной  личности,  самородок,  принимавший в себя при всевозможных столкновениях с другими особенностями и организациями все то, что принять  следует, отбрасывающий все, что отбросить следует, полный и цельный…».
2    Дунаев М.М. Православие и русская литература: в 5-ти ч. М., 1996. Ч. 1. С. 171.
3    Андреев И.М.  А.С. Пушкин  (Основные особенности личности  и творчества гениального поэта) // А.С. Пушкин: путь к Православию. М., 1996. С.
13.
4    Там же. С. 13.
5    Дунаев М.М. Православие и русская литература… С. 190-191.
6    Андреев И.М. А.С. Пушкин… С. 26.
7    Башилов  Борис.  Пушкин  и масонство  // А.С. Пушкин: путь к Православию. М., 1996. С. 275-276.
8    Историю  закрытия  масонской ложи «Овидий» см.: кульман Н.к. к истории масонства  в России.  кишиневская ложа // Журнал народного  просвещения.  1907. С. 341-351.;  Щеглов  П.Е.  к истории  пушкинской масонской ложи  // Голос минувшего. 1908. кн. 5-6. С. 517-520.
9    Андреев И.М. А.С. Пушкин… С. 16.
10  Штейн  С. фон. Пушкин-мистик: историко-литературный очерк. Рига,
1939. С. 29.
11  Анастасий  (Грибановский), митрополит. Пушкин  в его отношении к религии  и Православной Церкви  // А.С. Пушкин: путь к Православию. М.,
1996. С. 71.
12  Там же. С. 71.
13  Там же. С. 73.
14  Зеньковский  Вас.  Памяти   А.С.  Пушкина  // «Москва».  1991.  №  2. С.  4-5.
15  Там же. С. 5.
16  Там же. С. 4.
17  А.С. Стурдза (1791-1854), сын бывшего правителя Молдавии, чиновник Министерства иностранных дел и религиозный писатель. Его религиозные и политические взгляды отличаются монархическим характером.
18  Уильям  Гетчинсон  (Хатчинсон)  (1793-1850),  домашний врач в семье М.С.  Воронцова, атеист («афей»).  Об У. Гетчинсоне  см.: Аринштейн Л.М. Пушкинский «Мефистофель»  // Пушкинская эпоха и христианская культу- ра. СПб., 1994. Вып.V. С. 30-41.
19  Франк С. Религиозность Пушкина // Путь. Париж,  1933. С. 28.
20  Антоний (Храповицкий), епископ.  Слово пред панихидой  о Пушкине, сказанное в казанском университете  26 мая 1899 г. // А.С. Пушкин: путь к Православию. М., 1996. С. 74-75.
21  Смирнова-Россет А.О. Записки (Из  записных  книжек  1823-1845 гг.). СПб., 1895. Ч. 1. С. 161-162.
22  Дунаев М.М. Православие и русская литература… С. 183.
23  Непомнящий В. Дар. Заметки о духовной биографии Пушкина // «Новый мир». 1989. № 6. С. 251.
24  Дунаев М.М. Православие и русская литература… С. 184.
25  [Бартенев  П.И.]. Рассказы  о Пушкине, записанные со слов его друзей
П.И. Бартеневым. Л., 1925.
26  Дунаев М.М. Православие и русская литература… С. 220.
27  Там же. С. 191.
28  Там же.
29  Антоний (Храповицкий). Слово перед панихидой  о Пушкине… С. 79.
30  Смирнова-Россет А.О. Записки… С. 82.
31  Анастасий (Грибановский). Пушкин в его отношении к религии и Православной Церкви… С. 45, 81.
32  Дунаев М.М. Православие и русская литература… С. 192.
33  Там же. С. 195.
34  Там же. С. 196.
35  Там же. С. 197.
36  Святитель  Филарет, митрополит Московский и коломенский (в миру Василий   Михайлович  Дроздов)   (1782-1867),   крупнейший  деятель   РПЦ XIX столетия, выдающийся богослов.
37  Анастасий (Грибановский). Пушкин в его отношении к религии и Православной Церкви… С. 103-104.
38  Дунаев М.М. Православие и русская литература… С. 211.
39  Там же. С. 212.
40  Там же.
41  Там же. С. 213.
42  Антоний (Храповицкий). Слово пред панихидой  о Пушкине… С. 106.
43  Дунаев М.М. Православие и русская литература… С. 214.
44  Анастасий (Грибановский). Пушкин в его отношении к религии и Православной Церкви… С. 106.
45  Там же. С. 91-92.
46   О последних днях жизни Пушкина см.: Спасский И.Т. Последние дни Пушкина. Рассказ очевидца // Биобиблиографические записки.  1959. № 18. С. 555-559; Чернавин И., протопоп. Пушкин  как православный христианин. Прага. 1936.
47  Никанор (Бровкович), архиепископ. Беседа в Неделю блудного сына, при поминовении раба Божия  Александра  (поэта  Пушкина), по истечении пятидесятилетия по смерти  его // А.С. Пушкин: путь к Православию. М.,
1996. С. 170.
48  Анастасий (Грибановский). Пушкин в его отношении к религии и Православной Церкви… С. 129.
Категория: Материалы лектория | Добавил: Evgenei | Теги: афеизм, атеизм, ВОЛЬТЕР, Капитанская дочка, декабристы, Филарет, Гаврилиада, Михайлокское, Пророк, масоны
Просмотров: 1740 | Загрузок: 0 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 5.0/2
Поделиться:
Всего комментариев: 1
avatar
1 Vladimir • 12:52, 19 Фев 2014
Что за <sup>46</sup> в тексте?
avatar
Форма входа
Категории раздела
В VK
Мини-чат
Почта
Логин:
Пароль:

(что это)

Сайт работает благодаря вашим пожертвованиям.

Форма для пожертвования:
Рассылки Subscribe.Ru
Лента "Душеполезное чтение"
Рассылки Subscribe.Ru
Лента "Возрождение"
Рассылки Subscribe.Ru
Лента "Форум клуба"

Общество друзей милосердия статистика
Besucherzahler femmes russes a marier
счетчик посещений
Сервер 'Россия Православная' Яндекс.Метрика Счетчик тИЦ, PR и обратных ссылок