Главная » Библиотека » Лекторий » Материалы лектория

Духовность и экология слова
17 Фев 2014, 18:12
Липатов Александр Тихонович, доктор филологических наук, профессор кафедры русского языка МарГПИ

 В оный день, когда над миром новым
Бог склонял Лицо Свое, тогда
Солнце останавливали Словом,
Словом разрушали города […]
И забыли мы, что осиянно
Только Слово средь земных тревог.
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что Слово – это Бог

Николай Гумилев «Слово»

 

Духовность и слово как понятия не случайно поставлены рядом. Наше время полно тревог за будущее планеты: как сохранить духовную целостность человека под напором все нарастающего растления человеческих душ? Как уберечь здоровой среду обитания? Однако в защите сегодня нуждается не только земная обитель со всей ее природой, но и слово, коим мы общаемся друг с другом и взываем к Творцу на языке, впитавшем в себя высокую светоносность языка церковнославянского; это он придал мощную силу языку великого народа, корнями своими уходящему в седые дали славянской общности.

Нынешнее время – пора великих испытаний языка и слова нашего. Нет, не написал бы М.Ю. Лермонтов, будь это сегодня, поэтические строки, вызывающие гордость россиян: «…свободе лишь послушный, не гнется гордый наш язык». Что вы! Гнут его, да еще как! Потому столь и остра сегодня необходимость защиты языка, его экологии, а с ним и экологии слова. Немало ран наше недавнее безвременье нанесло и духовности народа. Дарованная Духом Святым, она нуждается не только в защите, а и в дальнейшем ее осознании и бережном хранении.

Так органично и встают они рядом – духовность и экология слова.

 Произнесите евангельское «Въ начале бе Слово и Слово бе къ Богу и Богъ бе Слово» (Ин. 1, 1), и сразу вместе со Словом в сознании возникает его земное воплощение – слово. Благодаря слову мы живем в духовном мире вселенского света, ниспосланного Творцом. А, как известно, слово и слава – общего корня: от Бога – Слово, Ему же и слава, возносимая в церковных молитвах и песнопениях. Слово точно на крылах держит на себе энергию нашего духа; от него и сила слова, сила языка нашего. «Несмотря на долгие века, – писал в свое время русский философ А.С. Хомяков, – которые он [язык] уже прожил, и на те исторические случайности, которые его отчасти исказили или обеднили, он и теперь еще для мысли – тело органическое, вполне покорное Духу, а не искусственная шелуха, в которой мысль еле может двигаться, чтобы какими-то условными знаками пробудить мысль чужую…»1.

Так образуют нерасторжимое триединство понятия духовностьчеловекслово как воплощение единства личности, созидаемой духовностью, которая, в отличие от душевности, выступает как «синтезирующий творческий акт»: по Н.А. Бердяеву, «внутренний человек – духовен, а не душевен»2.

Как видим, выдающийся русский философ четко различает понятия духовность и душевность. А их изначала – в древних славянских словах дух и душа, восходящих к единому корню *duch- в значении «воздух», откуда *duchia – «душа» и *douch- (греч. theos) – «Дух». При этом слово женского рода душа приобрело со временем значение внутреннего начала в человеке – его душевность, а слово мужского рода – знак высокого духовного бытия – Дух. Так дошли до наших дней представления, сложившиеся у славян еще в глубокой древности: слово душа отражает внутренние психологические переживания личности, а дух – творческий подъем как выражение этического качества. И теперь Дух (как Духъ Святый) и душа (как нежные души, например) оказываются реально слитыми: они «друг без друга не существуют, однако в мысли словно раздвоены: существуют в единстве, но понимаются врозь… Нам только кажется, будто слово живет в нас, повторяя мельчайшие движения нашей души. Нет, это мы живем в слове, сохраняющем дух нации и присущие ей традиции»3. А дух народа и дух слова – это от Бога.

Христианская традиция обогатила издавна присущее славянам противопоставление души и духа, создав, между прочим, определения-прилагательные душевный и духовный, и сегодня каждый из нас чувствует отличие друг от друга этих слов-понятий. А образованные от них термины душевность и духовность, восходящие к русскому словесному корню -дух-, стали символами философского содержания. Вот так и сталось: «Душевность – это общая, всем нам присущая родовая мысль, связанная со стихиями и с землей, то есть с родиной, восходящая к силам души, а не духа. Таково чувство всеобщей связи с "душой народа”, чувства, не покидающее нас ни при каких печалях»4. Сейчас на Западе часто говорят о «таинственной русской душе», пожалуй, не всегда понимая не только саму русскую душу, но и смысл этих слов. «Духовность же – творческое проявление высшего Духа в душе отдельного человека, которое формирует цельность личности в единстве чувства, ума и воли. Дух – это жизнь и лик, тогда как душа всего лишь житье лица5.

Святитель Феофан Затворник, пожалуй, первым в своих «Душеполезных поучениях» ввел высокое понятие духовности, образованное от столь же высокого понятия Дух, означающего третью ипостась Святой Троицы: «Дух, – писал он, – орган богообщения, Бога сознающая, Бога ищущая и Богом живущая Сила»6.

По учению апостола Павла (а он четко отличал духовного человека от человека душевного), духовный – это тот, в ком действует Дух Святый, тогда как душевный – это у кого есть душа и тело, но кто не стяжал Святого Духа, дающего жизнь душе.

 А, как известно, тесно связаны друг с другом также дух и слово: дух человеческий действует через слово, облекается словом и живет в нем. Для духовного выправления личности и подъема в нем духа необходима особая сфера, особая ткань, насыщенная духовной энергией. Все это содержится в духоносном теле слова. Но наше время свидетельствует, что язык великой Руси – в опасности, в опасности и слово, идущее от Слова, от Творца. Сквернословие, мутный вал англицизмов и непристойной лексики, покушаясь на светоносную силу духовности, разрушает язык, а с ним и людские души. А экология слова – это, в первую очередь, экология души. Всем хорошо ведомо, природа день за днем взывает ко спасению. Но мы не сможем восстановить ее экологическую целостность, если не поймем, что условием целостности природы является целостность человеческого духа и всеобщего родства людей. А для этого необходима целостность языковая, необходимо полнокровное, безущербное развитие родного языка. И пока жив язык – жив и народ как его носитель.

А русский язык вместе с другими языками, словно в зеркале, отражает все перипетии нашего трудного времени: в языке, как и в жизни, образовался бизнес разрушения, вседозволенности и коммерциализации. В результате этого резко снизился общий уровень владения языком, и особенно в среде молодых россиян – носителей и наследников всех его богатств; при активном воздействии средств массовой информации неуклонно падает культура русского слова, вытравливаются интерес и любовь к родному языку. Оруэлловский новояз, тысячекратно повторяясь на страницах ежедневной и периодической печати, на теле- и киноэкранах, на дисплеях Интернета, разрушает самобытность и мыслеемкость русской речи, порождая поток слов-пустоцветов. Оттесняется на периферию, делается «окраинным языком» язык Пушкина и Л. Толстого, Чехова и Шолохова.

Как и другие языки мира, вовлеченные сегодня в орбиту глобализации по-американски, русский язык подвергается все нарастающей экспансии american english, откуда в нашу речь вторглись «инопланетная» лексика электронно-вычислительных машин и космической техники, «птичий язык» рок-музыки и тяжеловесная терминология менеджмента, метастазы американской масскультуры. Мутным потоком хлынули в нашу речь лишенные присущего русскому языку фоноэстетизма разного рода саммиты и имиджи, менеджеры и инаугурации, дистрибьютеры и супервайзеры.

Раны, наносимые русскому языку, больно отзываются также на всех национальных языках России: они не обогащаются, а обедняются от чрезмерного и неуправляемого наплыва иноязычной лексики, умаляются возможности в них словотворчества на базе собственных языковых средств.

Языку нужна защита и на государственном уровне. В Госдуме несколько лет разрабатывался проект закона «О защите русского языка», задачей которого ставилось сохранение и активная защита языка, на котором говорит 83,7 % населения России. Однако нынешние законодатели пошли на урезание данного законопроекта, и недавно Госдумой принят закон «О русском языке как государственном языке Российской Федерации». Скажем прямо, от такого закона русскому языку мало проку: это, скорее, тришкин кафтан, не способный уберечь язык от нынешнего глумления над ним со стороны средств массовой информации. Нам нужен закон именно о защите русского языка! И в этом достойным примером для наших законодателей мог бы послужить принятый во Франции в 1994 году «Закон об использовании французского языка». Кстати, французские законодатели не путают защиту родного языка с «охотой» на иностранные слова. Они не против иноязычных заимствований вообще, в том числе и американизмов, но они против того, чтобы английский доминировал во Франции, вытесняя их родной язык и нанося ему этим непоправимый урон. Потому, хотят этого или нет нынешние российские законодатели, все равно им придется на государственном уровне принимать Закон о защите русского языка.

Мы должны сохранить и защитить богатое российское многоцветье национальных языков, русский язык как надежное средство межнационального общения на всей территории России; не утратил русский язык этих важных функций и на территории нынешнего Союза Независимых Государств. Правда, после распада Советского Союза наиболее националистически настроенные силы, перечеркивая былые тесные связи между всеми народами страны, стали разрывать межгосударственные, экономические и культурные отношения, а русский язык был низведен до положения lingua non grata (языка нежелательного); начался открытый геноцид и унижение русского населения. Так, на Украине, где 54 % населения считает русский язык своим родным языком, за время «незалежности» количество русских школ сократилось почти вдвое, а в Киеве из 157 русских школ не осталось и двух десятков. В Туркмении из-за введения обязательного государственного экзамена по туркменскому языку в вузы страны в позапрошлом году было принято всего 18 русских студентов, а в минувшем и того меньше. Полностью ликвидирована система обучения на русском языке в странах Балтии. Происходит открытое унижение русского языка. Вот всего лишь один образчик высказываний нынешних украинских русофобов: Росiйська мова – це мова-отрута («Русский язык – это язык-отрава»). В ряде же стран во всю стараются вытравить из речевого обихода даже слово спутник, вошедшее во все языки мира. Так, у казахов это уже не спутник, а «быстробегатель», а у монголов – «бесколесная арба, заброшенная за облака».

Потому не случайно на передний план выдвигается задача сохранения и защиты великого русского языка, его словарного богатства, чистоты и, если хотите, здоровья. Так само время заставило громко и с тревогой заговорить об экологии языка. Сегодня экология языка это – «наука о целостности языка, о его связи с культурой своего народа, и вместе с тем о его связи с земной семиосферой. Это – наука об энергетике слова, о его творящей силе, о его связи с биосферой, с языком живой природы. Это, наконец, понятие о духовном значении слова, о глубокой его связи с личностью, с характером и судьбой народа, с высшими духовными сферами, с Творцом. Отсюда становится все более ясно, что биологической, земной экологии не обойтись без экологии слова и духа»7.

Так экология слова выступила важнейшей составляющей всеземной экологии, а слово – важнейшей составляющей планетарной сферы слова. Выступая многослойными единицами смысла, квантами разума, слова как сущности «декодируются» и постигаются лишь человеком, ибо «слова неотъемлемы от человека, [они] продолжение сути и одежда духа его»8. Вот и выходит, что экология слова начинается с глобального семиотического неба (с семиосферы, по Ю.М. Лотману9), которое «распространяется над всем человечеством и над каждым из нас»10.

Образно говоря, Земля научилась слову. Это еще в 1836 году гениально подметил Ф.И. Тютчев:

Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик –
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык…11

 А русский язык особенный: в нем искони пульсируют гены богоносного церковнославянского языка – языка Православия, языка Божественного Откровения. И было суждено, что русский язык как один из великих мировых языков стал могучей ветвью, привитой к созидающей лозе – церковнославянскому языку: «эта ветвь дала обильные плоды древней и новой (классической) русской литературы. Велик и могуч язык русской литературы, но не надо забывать, что велик и могуч он благодаря своему корню»12. Словом, церковнославянский язык – это духовный стержень всего русского языка.

Так и стало суждено, что Православная Церковь в литургическом богослужении придерживается диглоссии: церковнославянский («словеньский») язык – это язык молитвенного Богопрославления, духовного песнопения, а живой русский – язык проповеди. И оба – восславляют Бога, и оба сегодня нуждаются в защите.

А живую плоть «великого русского», что и говорить, терзают, калечат; его слова все больше утрачивают свою красоту и древнюю святость. Началось же это не вчера, и не сегодня. Большая смута захлестнула русский язык в начале ХХ века. Известно, что история русской культуры еще на изломе XVIII века выработала учение о трех языковых стилях, что обусловило различия в их употреблении.

Высокий стиль русского литературного языка, основанный на формулах Священного Писания, долгое время был «средством облагораживания нормативных вариантов формой выражения»13, и поддерживался существованием норм церковнославянского языка и его образцовых (библейских) текстов. Но идеологический запрет на эти тексты привел к печальным последствиям: была разрушена строго функционировавшая система трех стилей, в результате чего место высокого стиля занял нормативный средний, а на уровень среднего вышел низкий, в который хлынула разговорно-вульгарная лексика, а с нею и жаргонная речь городских низов. Именно этим и объясняется «демократизация» русского языка в 20-30-е годы прошлого столетия, а также разрушение норм и связанное с этим «охлаждение» к классическим текстам века XIX-го, которые стали восприниматься как «слишком устаревшие образцы»14. Снятие высокого стиля, разрушение норм и дискредитация классических текстов-образцов подводят русский язык к опасной черте истребления «символических слов и образных понятий национальной ментальности, которые сохраняют нацию во времени и пространстве»15. Когда соборность заменили коллективом, совесть – сознательностью, торжество – фестивалем, честь – престижем, службу – сервисом, любовь – сексом и прочим в этом роде, разрушилась гармония отношений, которая определялась образцовым смыслом коренных славянских слов: так «логическим вытесняется психологическое, – то самое личное чувство каждого человека, которым одухотворяется жизнь и человека, и общества, и отдельного слова»16.

Нарастает уровень субъективности в высказывании, что определяет все нарастающие замены коренных, издавна употребляемых слов словами иностранными, особенно из american english: и вот уж исконно русскую законность теснит легитимность, а знания – это уже компетентность; новшество выталкивает из речевого обихода новация; получили широкое распространение псевдоэвфемизмы: вымогатель сегодня уже рэкетир, продажность – коррупция, благодать – харизма, положение – ситуация, начальство – истеблишмент. Так нынешняя речь говорящих на русском (особенно – молодежи) полна иностранщины в «изящной» упаковке. И, что самое печальное, продиктовано это не необходимой языковой данностью, а преднамеренной заданностью: «вот-де мы каковские: не вятские – мы на иностранное хватские…». Так известность стала восприниматься как престижность (привлекательность чего-либо в глазах общества); государство – это уже суверенитет (полная независимость государства от других государств подменяется понятием национального суверенитета, то есть представлением об особых правах титульной нации); согласие – консенсус (на самом деле «сомыслие»); застой – стагнация (стоячее болото, из которого нет выхода, тогда как русский застой такой выход предполагает).

В речевой обиход входят американизмы, даже не отмеченные отечественными словарями, – причем их значения не доводятся до читателей и слушателей. Таковы, например, фаундрайзер – «толкач», клируэй – «большак»; даже русское тминное печенье стало чужеродным меглинком, а давнее нашенское слово подросток уступило место тинэйджеру. Чего доброго, вдруг завтра с обложки романа Ф.М. Достоевского «Подросток» на нас взглянет этот чужак тинэйджер.

Так в известном смысле иностранные слова, целиком лишенные духовности и смысловой силы, начинают замещать высокий стиль, становясь конкурентами воссоздания духовных текстов, цементирующих высокий стиль. А подобное устранение глубинно-символических значений древних русских слов, определяемых системой высокого стиля, пагубно-разрушающе отозвалось не только на системе современного русского литературного языка, терзаемого нашествием иноплеменных слов, но и заметно отозвалось на последних переводах Нового Завета. Это особенно показательно на лингвистических штудиях знатока славянского наследия профессора В.В. Колесова. Для исследования он берет символическое по значению слово канонического перевода и показывает его с ближайшим родовым значением (гиперонимом) Синодального перевода и сравнивает с их новейшими синонимами (здесь, как правило, преобладает узко-бытовое по смыслу или терминологическое слово). Это хорошо видно на приводимых ученым лексических триадах: риза – одежда – рубашка; снедь – пища – «он ел»; деятель – трудящийся – работник; пира – сума – сумка; светильник – свеча – лампа; дева – отроковица – девушка; прозябе трава – взошла зелень – поднялись колосья; тернии – колючки – кустарник; с лихвою – с ростом – с прибылью и им под. Ставшие устойчивыми сочетаниями в нашей речи, почти пословицами, многие старые выражения совершенно не узнать в новых переводах. Судите сами: умыл руки [Пилат]– омыл руки – вымыл руки [перед народом]; имеющий уши да слышит – кто имеет уши слушать, да слышит – слушайте, если у вас есть уши и подобное17. Вот и выходит, что глубинная многозначность смыслов подменяется плоским терминологическим (понятийным, «понятным простому человеку») значением даже в тексте, который всегда воспринимается как образцовый источник поступления в язык новых выражений и словесных формул.

Так из литературного узуса вытесняются традиционные русские слова, унаследованные из славянской и русской языковой старины и отражающие национальные особенности речемысления.

Волна сокрушения высокого стиля русского литературного языка затронула и другие важные особенности русской письменной речи. А началось все с невинных, на первый взгляд, вещей. Еще в дореволюционную пору ученых Московской лингвистической школы уж очень не устраивала в письменной русской речи старая буква Ђ («ять»), гордость изобретательной техники Кирилла и Мефодия. Члены тогдашней российской Орфографической комиссии В.И. Чернышев, А.А. Шахматов, Ф.Ф. Фортунатов настояли на устранении из русского алфавита ставшей неугодной им буквы. А обосновывали они это тем, что в русском произношении звук, обозначавшийся старой буквой Ђ, сблизился по слуху со звуком Е (в словах типа хлеб, лес, сено). В 1917 году задумку московских ученых – противников Ђ декретировало Временное правительство, а через несколько месяцев подтвердило и Советское правительство.

Устранение «ятя» из русского алфавита внесло сумятицу в практику написания слов. Против затеи московских «антиятевцев» выступили петербургские ученые. Один из их нынешних наследников, тоже петербуржец, профессор В.В. Колесов, вовсе не ратующий за возвращение буквы «ять», считает, что ничего криминального в таком возвращении нет, и на сей счет приводит убедительные доводы.

Звук «ять», в его понимании, не исчез: он постоянно напоминает нам о себе. Так, француз или швед, различающие в собственной речи «два звука Е» (открытый и закрытый), вполне еще «слышат» наши «е» и «ять» в таких, например, словах, как дед или дело, и свободно их различают. Не утратили чувства звучания «ятя» также носители польского, украинского и белорусского языков. В современном украинском языке праславянский Ђ в закрытом слоге прояснился в i (ср. дед и след с укр. дiд и слiд), а в польском и белорусском – в а (после мягкого): дзяд и сляд – в белорусском и dziad и ślad – в польском. По этой причине петербургские филологи (прежде всего Яков Грот) и составляли списки слов, в которых гимназисты должны были обязательно различать две символически для зрения важные буквы русского алфавита. Приводилось множество примеров неразличения смыслов в классических текстах русской литературы, букв Е и Ђ; так, здесь противопоставлялись формы мужского и женского рода в словах типа они и онЂ, имя и глагол типа селъ и сЂлъ.

Известно, что важность смысла в быстрочтении не ограничивается только стилистическим признаком. Например, наличие буквы «ять» в слове или в корне слова доказывает его исконную русскость (нет заимствованных слов с этой буквой); это как бы сигнал особой важности слова, поскольку каждое коренное русское слово многогранно по смыслу и содержит не только понятие, но и символ.

«Наконец, – пишет В.В. Колесов, – устранение буквы ять разрушило всю нашу систему графики. Сравните две формы: сЂлъ (прошедшее время от сесть); селъ (родит. падеж мн. ч. от село) – теперь вы читаете одинаково: сел. Чтобы различить омофоны, на письме обязательно следует писать букву ¸; иностранцев учат ее писать обязательно. У нас же это правило не привилось, мы пишем обычно е без точек»18.

Вот такие неисповедимые они, тернистые пути экологии слова.

 Последние два десятилетия на наш язык обрушилась новая напасть: усилился в речи и стал набирать обороты маховик матерщины и сквернословия, которые подобно эпидемии губят красоту и силу языка и слова нашего. И печальнее всего, что это зло находит себе целый сонм активных адвокатов. Так, бывший министр культуры Михаил Швыдкой открыто, «ничтоже сумняся» заявил: «Россия без мата жить не может». И – пошло-поехало. На темы мата сегодня пишутся диссертации, издаются многочисленные словари непристойной (обсценной) лексики. И вот уже мат вторгся в запретнейшую зону – художественную литературу. Дело дошло до того, что по телевидению устраиваются открытые конкурсы на «лучшего мастера» мата; что поделаешь, если наложение на него табу расценивается сегодня как покушение на свободу личности: не хочешь – не читай!

Зло матерщины уродует, калечит души людей, их нравственность. Не зря же художественная русская литература во все времена избегала непристойной лексики. Сам по себе, вне языка и вне текста, мат, собственно, ничего не значит; он лишь паразитирует на языке, который отлично обходится без него: в «Войне и мире», например, есть все, но нет одного – мата; то же и в «Тихом Доне». Тлетворный дух обсценизма не коснулся и наших древних литературных памятников – Иларионова «Слова о законе и благодати» и «Слова о полку Игореве». Нет мата и «площадных речений» и в русской классической литературе, начиная с Пушкина. В своих сочинениях великий русский писатель «преодолел низменную грубость "площадных речений”, навсегда завещав русской литературе матерному слову предпочесть [язык] материнский [язык]»19.

И в самом деле, истинная литература и черное низкое слово не могут сосуществовать – они из разных миров: сквернословие ведет в антимир ада, об этом предупреждает Православная Церковь. Вот увещевание преподобного Кирилла Белозерского из его послания сыну Дмитрия Донского, князю Андрею Димитриевичу: «Тако же, господине, уймяй под собою люди от скверных слов и от лаяния, понеже то все прогневляет Бога»20.

А корни речевой распущенности уходят в даль языческих времен. Сквернословие было тогда важнейшим элементом в культе языческих радений и игрищ. Именно в «срамных словах» сосредоточивалась тогда магия всех ритуалов, посвященных языческим богам и окружающему их сонму нечистой силы. Поэтому «в древнерусской письменности – в условиях христианского и языческого двоеверия – матерщина закономерно рассматривается как черта бесовского поведения»21.

Со сквернословием (как и с язычеством) на Руси боролись с начал ее христианизации. Уже в «Повести временных лет» резко осуждается языческое «срамословие». «Грязному слову» противятся Кирилл Туровский, митрополит Петр, новгородский митрополит Фотий. Бесовские песни, «буе слово, срамословие, бесстудныя словеса и плясание» были осуждены Стоглавым собором (1551), затем указами царя Алексея Михайловича (1648). В поучениях святителей и пастырей того времени говорится, что с человеком, который матерится, не следует «ни ясти, ни пити, ни молитися, аще не останется такого злаго слова»22.

А в поучении против сквернословия, приписываемом Иоанну Златоусту, говорится, что «матерным словом оскорбляется, во-первых, Матерь Божия, во-вторых, родная мать человека и, наконец, "третья мать” – Мать-Земля… А котораго дни человек матерно излает и в тот день уста его кровию запекутся злые ради веры и нечистаго смрада, исходящего изо уст его, и тому человеку не подобает того дни в церковь Божию входити, ни креста целовати, ни (Е)вангелия, и Причастия ему отнюдь не давати… И в который день человек матерны излагает, в то время небо и земля потрясеся и Пречистая Богородица вострепенетася от такого слова»23.

Культура в диком поле словесного чертополоха не может нормально развиваться, она деградирует: ее вытесняют пошлость, хамство, грубость, нарастает бездуховность. Не следует забывать: «Цинизм слова – это отражение цинизма души» (А.И. Герцен). К тому же «примитивность языкового мышления создает благоприятную почву для примитивизации логического мышления, этакой формы языкового зомбирования»24.

Экология слова – это освобождение человеческой общности от скверны. А это значит: слову скверному надобно противопоставить божественный глагол, Его Слово. Ибо «Бог словом просвещает человека и через слово приводит к Себе. Человек Словом-то и создан!»25 «Божественный глагол» (Слово) мощно рокочет гласом Божиим в пушкинском «Пророке» (1825):

Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей 26.

Одухотворенное Творцом, это слово пульсирует в наших генах, откликается в душе поэтов. А поэты, пожалуй, едины в одном – в слиянии с природой, с мирозданием.

Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит…

Этим волшебным лермонтовским строкам откликается другой поэтический гений – А.А. Фет:

Я долго стоял неподвижно,
В далекие звезды вглядясь, –
Меж теми звездами и мною
Какая-то связь родилась27.

«А русские поэты свой гений и свое сердце всегда отдавали России – средоточию их творчества. В душе России нерасторжимы братски: шелест трав, мерцанье звезд, движенье сердца и дерзание мыслей. И именно в России лучше всего понимают, что слово чистое, Божие слово, возвещенное не только с амвона, а и устами поэта, спасительно для целокупного земного мира»28.

И не потому ли так слиянно выступают рассмотренные нами понятия духовность и экология слова?


Примечания
1 Хомяков А.С. О старом и новом. М., 1998. С. 339-240.
2 Бердяев Н.А. Смысл творчества. Париж, 1985. С. 332.
3 Колесов В.В. «Жизнь происходит от слова…». СПб., 1999. С. 172-173.
4,5 Там же. С. 173.
6 Душевнополезные поучения святителя Феофана Затворника. [б.м.], Введенская Оптина пустынь, 1998. С. 109.
7 Миловатский В.С. Об экологии слова. М., 2004. С. 7-8.
8 Там же. С. 12.
9 Лотман Ю.М. О семиосфере // Ю.М. Лотман. Избр. статьи в 3-х т. Таллин, 1992. Т. 2. С. 11-24.
10 Миловатский В.С. Указ. соч. С. 14.
11 Тютчев Ф.И. Лирика. Минск, 1977. С. 69.
12 Камчатнов Александр. Сакральный славянский язык в Церкви и культуре // Современное обновленчество – протестантизм «восточного образца». М., 1996. С. 136. О роли церковнославянского языка см. также: Липатов А.Т. Церковнославянский язык – язык духовного откровения и речевого величия // Христианское просвещение и русская культура: Материалы девятой научно-богословской конференции. Йошкар-Ола, 2006. С. 10-24.
13 Колесов В.В. Указ. соч. С. 142.
14 Там же.
15 Там же. С. 147.
16 Там же. С. 152.
17 Там же. С. 58-59.
18 Там же. С. 72.
19 Преподобные Кирилл, Ферапонт и Мартиан Белозерские. СПб., 1993. С. 183.
20 См.: Успенский Б.А. Мифологический аспект экспрессивной фразеологии // Б.А. Успенский. Избр. труды. М., 1996. Т. 2.
21-23 Там же.
24 Ремнева М.Л., Комлев Н.Г. Универсум филологии: язык, общество, наука // Вестник Московского университета. Филология (сер. 9). 1977. ¹ 2. С. 59.
25 Миловатский В.С. Указ. соч. С. 60.
26 Пушкин А.С. Сочинения в 3-х т. М., 1985. Т. 1. С. 385.
27 Фет А.А. Стихотворения, поэмы. М., 1989. С. 112.
28 Миловатский В.С. Указ. соч. С. 51-52.
Категория: Материалы лектория | Добавил: Evgenei | Теги: Сквернословие, экология души, коммерциализация, слово, Пушкин, Русский язык, Дух Святый, мат, церковнославянский, Тютчев
Просмотров: 2103 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 5.0/2
Поделиться:
Всего комментариев: 0
avatar
Форма входа
Категории раздела
В VK
Мини-чат
Почта
Логин:
Пароль:

(что это)

Сайт работает благодаря вашим пожертвованиям.

Форма для пожертвования:
Рассылки Subscribe.Ru
Лента "Душеполезное чтение"
Рассылки Subscribe.Ru
Лента "Возрождение"
Рассылки Subscribe.Ru
Лента "Форум клуба"

Общество друзей милосердия статистика
Besucherzahler femmes russes a marier
счетчик посещений
Сервер 'Россия Православная' Яндекс.Метрика Счетчик тИЦ, PR и обратных ссылок